Чтение онлайн

— У моего отца был старый товарищ... По воскресеньям он приходил к нам. У него на груди висели красивые золотые медали, — тихо и задумчиво произнес Телеки.

Корчог резко перебил его.

— Не то, не то. Я вот все время думаю, зачем я здесь, Говорят, на рассвете будет наступление. Четыре месяца, как я на фронте, а уже на шестьсот километров назад отошли... Он закашлялся и начал зло рубить ладонью воздух. — Боюсь я этих наших наступлений. Интересно, кто останется в живых?

Он поворачивается к Телеки, который, равнодушно опустив голову, думает о том, что на рассвете действительно будет наступление.

— Знаешь, о чем я люблю вспоминать? — спрашивает он, вздохнув. — Дней за десять до призыва в армию я видел свою невесту, когда она раздевалась.

Телеки с удивлением смотрит на слесаря.

Корчог склоняется к собеседнику, смотрит ему в глаза, но тут же отстраняется.

— От тебя так несет палинкой... — бормочет он. — Эх, вернуться бы домой живым и невредимым. Сразу же свадьбу устрою. В первый же день. Он щелкнул своими узловатыми пальцами.

Телеки хмурит брови.

— У меня тоже осталась дома жена.

Салаи вскакивает. Из глаз его катятся крупные слезы. Он подходит к командиру отделения и в отчаянии дергает его за рукав френча:

— Ты же командир!.. Как ты терпишь это? Прикажи им, чтобы они заткнули свои паршивые глотки!

Долгое молчание.

Рот приказчика сводит гримаса.

— Ты же командир!.. Почему не прикажешь? — возмущается он.

Бородатый командир отделения молча смотрит на Салаи. Ему хотелось бы успокоить этого человека.

Салаи с ненавистью переводит взгляд с одного солдата на другого. Несколько минут он стоит одиноко и беспомощно. Потом, пошатываясь, плетется к двери и выходит из блиндажа.

Все молчат.

Ефрейтор потягивается, провожает Салаи взглядом до самого порога, затем нерешительно оглядывается, неуклюже шевелит плечами, словно просит прощения. Подходит к своему топчану, заботливо расправляет складки на грязном одеяле и садится. Двумя пальцами он осторожно вынимает из кармана френча сложенное в несколько раз письмо из дому, написанное на желтой бумаге, и безмятежно улыбается.

— Сын вот мне написал, — говорит он примирительным тоном, обращаясь к присутствующим.

У Петера Киша кружится голова.

Взгляд застыл на письме, которое ефрейтор держит в руках. Петер никак не может оторвать глаз от этого письма.

Каждое слово ефрейтора бьет, как удар кулака. Нужно научиться быть злым, иначе пропадешь. Он ничего не видит, перед глазами только это письмо. Горло перехватывает ледяная спазма.

У ефрейтора есть сын. Длинноногий парнишка с лохматыми волосами учится в ремесленном училище. Ефрейтор любил о нем рассказывать. Вспоминал всякие мелочи, хвастался. А когда приходило письмо от сына, то читал его всем вслух.

Киш подпер голову руками. Ему грустно: у него нет детей.

Жена есть, но она ему какая-то чужая. Каждый день он боится, останется ли Вероника его женой завтра. Ребенок — это совсем другое дело. Твое создание. Наследник. Продолжение сегодняшнего дня в завтрашнем.

Жена не продолжение, а сын, маленький Петер Киш, — да. Сын с таким же, как у отца, носом, с такой же походкой, таким же голосом, взглядом.

На рассвете двадцать пятого марта сорок четвертого года Петер ушел из дому, ничего от себя там не оставив. Разве что кое-какие воспоминания, пару старых сапог, простой костюм серого цвета с алюминиевыми пуговицами, толстую кисточку для бритья, ремень для правки бритвы да кое-какие безделушки, купленные на ярмарке за несколько филлеров. С тех пор каждую неделю почта доставляет туда письмо с фронта.

Бородатый ефрейтор выглядит удовлетворенным. Моментами он вздрагивает, хочет выйти вслед за Салаи из землянки, но толстые пальцы держат письмо сына. Он боится, что, стоит ему пошевелиться, и тихое очарование исчезнет.

Петер Киш отворачивается.

Он не хочет видеть письма. Убрал бы уж ефрейтор Сегеди свое письмо!

Больше всего Петеру хочется сейчас ударить ефрейтора за то, что у того есть сын, который ходит в школу и пишет ему письма на фронт.

А Сегеди как ни в чем не бывало сидит на краю своего топчана и безмятежно улыбается.

Почему он хвастается? Чего он хочет? Пусть радуется, что у него есть сын, что у него лохматая борода и ему не надо бриться, что по вечерам все слушают, как он читает свои письма. У Петера Киша тоже мог бы быть сын. Даже двое! Трое!

Петера охватывает яростная зависть.

— Это не твой сын... — беспомощно стонет Петер и до боли сжимает зубы, чтобы не продолжать дальше. Так ему хотелось обидеть ефрейтора.

Эти слова уже несколько минут стояли у него в горле, но пришли они откуда-то издалека и принадлежали не ему. Все с недоумением смотрят на него, словно не понимая происходящего. Худые строгие лица, тусклый блеск медных пуговиц в свете керосиновой лампы.

Холодные враждебные взгляды сидящих в блиндаже солдат скрестились на Петере Кише.

Лицо ефрейтора неподвижно, только глаза мигают, будто кто-то закатил ему оплеуху.

Петеру страшно.

Некуда скрыться от холодных укоряющих взглядов солдат. Он беспомощно сидит в углу, письмо Вероники выскользнуло у него из рук.

— Да ты сам рассказывал, что он тебе не родной, а пасынок... — оправдывается Петер, не смея взглянуть на ефрейтора.

Сегеди встает.

Над блиндажом низко гудит самолет. Рука ефрейтора дрожит мелкой дрожью. Медленными движениями он сжимает сложенное в несколько раз письмо сына в кулаке. Голова его касается бревен наката. Упрямый и серый, он словно окаменел.

Сейчас он не командир. Сейчас он не бросает во сне Дюрке Шароши кожаный мяч, не слышит колких перебранок торговок рыбой на рынке.

Сейчас он отец.

И понимает, чего ждут от него эти суровые лица. До оскорбителя всего три шага. Резкое движение, и мощный удар обрушится на Петера.

Все отвернулись.

Они знают, что ефрейтор должен сейчас ударить Петера. Если не сделает этого — он трус. Никто не хочет видеть то, что должно произойти. Это личное дело ефрейтора. За ребенка заступается отец: все как положено.

Все сидят молча, низко опустив голову.

Сегеди, сжав кулаки, стоит перед нарами.

Ударить?

Он вытирает рукой лоб, лицо его наливается кровью.

— Он мой сын... — тихо говорит он, тень на стене заметно вздрагивает.

Теперь Сегеди уже не ударит.

Неожиданно Корчог вскакивает со своего места, подсаживается на нары к Петеру, бьет своим костистым кулаком с татуировкой по одеялу:

— Да знаешь ли ты, что значит иметь ребенка? Понимаешь ты это, несчастный?.. Ничего ты не знаешь! Умрешь, и следа от тебя никакого не останется! Разве у тебя есть сердце?.. А если мы скажем, что твоя жена потаскуха? Как тебе это понравится? А?