Чтение онлайн

Улыбка на лице посланца стала еще фальшивей, чем обычно, на миг он даже показался не живой плотью, а драгоценным, но бездушным истуканом. Слепящим и холодным, обманчиво прекрасным и жестоким, всё худшее, что можно было придумать, скрывалось в нем под маской блага, понимания и любви, а целая страна лишь вторила мерзкому божеству, являя собой его подлинное отражение.

— Ну ты и тварь…

Не желая разумом верить в свою догадку, я всё же чувствовала в душе, что поняла всё правильно. Рука мгновенно обхватила горлышко и тут же зашвырнула бутылку в Гласа. Вино расплескалось по комнате, стекло вдребезги разлетелось о стену, рядом с которой еще секунду назад стоял белесый силуэт. Посланник просто исчез в воздухе, будто его и не было, но его зловещий смех остался в комнате:

— Придется спасти Мирру, чтобы увидеть ребенка. Придется помочь мне.

Охота

Поэт говорит с равным

Убеждением об опустошении и страданиях,

Которые следуют за великими конфликтами,

И умоляет о спокойных временах.

"Мои две любови: утешение и отчаяние,

Которые, как два духа, до сих пор говорят со мной,

Лучший ангел — мужчина, справедливый, правильный,

Худший демон — женщина, охваченная болью."

(Saltillo — Gatekeepers и мой очень вольный перевод)

Сжавшись в болезненный клубок в своей постели, я раз за разом захлебывалась слезами, не в силах противиться жалости к себе.

Мне казалось, эта ночь не закончится, и я в конце концов исчезну, останусь призраком собственного горя на измятой простыне, но солнце, словно упрямый истязатель, поднялось над горизонтом, светом обнажив мою отвратительную слабость и покорность судьбе.

Я закрыла шторы. Стянула одежду и вместо завтрака попросила еще одну бутылку вина. Затем еще две. Я пила их так упрямо, будто это могло мне помочь, пока желудок не вывернулся от такой пытки.

Зато после я смогла наконец-то заснуть. Глубоким тревожным сном, липким и мерзким, как в лихорадке. Чувствовала, что Ньярл пытается хоть как-то помочь, обуздать мои порывы, но я с таким упорством хотела себе вредить, сминать разум своей же силой, что мой бедный сосед оказался беспомощен. Все последующие дни алкоголь отбирал у него возможность влиять на меня, отнимая голову от остального тела.

Плохо запомнилось, что происходило в это время — только то, что приходили слуги и честно пытались ухаживать за мной, Оливия насильно кормила и била по щекам, пока я не начинала ее слушаться. В ее глазах я каждый раз видела отражение моих чувств даже с ноткой ненависти.

Эта ненависть как славный проводник сопровождала и во снах, где раз за разом в темной мгле являлись чужие руки на бледной коже и пятна крови на простыне.

Я честно хотела не просыпаться, пропасть, провалиться сквозь землю, чтобы боги, посланцы и короли разбирались во всем как-нибудь без моего участия, но мир будто нарочно вторгался в темный угол моего существования, цепляясь всеми конечностями для решения одной единственной задачи: выбрать, кто будет жить.

Не хотела выбирать, мне самой жить не хотелось, если бы мне позволили сделать это, то всё закончилось бы еще тогда, но на пятый день моего самовольного заточения в спальне возник Морган. Бледный, заметно осунувшийся, встревоженный, будто всё сущее обязано было рухнуть в глубокую бездонную дыру, но такой же прекрасный, как и в день нашего знакомства. Легкая нервозность придавала ему особый шарм, в отличии от меня — моё тело за недолгий срок затворничества словно портилось, гнило изнутри.

Дождавшись, пока горничные уйдут, любовник подошел ближе, не без удивления наблюдая, как я сгорбившись сижу на кровати, тупо уставившись в стену. Чтобы поймать мой взгляд, Грей сел передо мной на пол и протянул лист бумаги.

— Сэра, это ты мне отправила послание? Почему ты просишь меня уехать?

— Потому что иначе ты погибнешь, глупый наивный полуэльф. Неужели я непонятно выразилась?

— Как сказать… Сэра, я понимаю, ты подавлена, но мы вместе…

В мимолетном порыве злости я повысила голос, эти эмоции не были обращены непосредственно к Моргану, скорее к себе, мысленно запрещая даже желать иного исхода.

— Не будет уже никаких вместе, как же ты не поймешь! Не будет, никогда. Забудь об этом, как о страшном сне, и беги, пока можешь. Я дала тебе фору, я дала тебе шанс, чего еще тебе нужно? Приглашение? Официальное объявление?

— Постой…

— Я убийца, Морган, меня послали избавиться от короля, я обязана это сделать со дня на день, пока черные корабли не прибыли в порт. Мне жаль, что ты решил, будто я могу распоряжаться своей жизнью, но я лишь орудие в чужих руках. Беги, пока не поздно, иначе подобные мне убьют тебя.

Лицо Моргана стало совсем серым, брови взметнулись вверх, рот прикрыла ладонь. Задумавшись, он отвернулся, с явным недовольством переваривая сказанное мной, но я уже чувствовала, что он не отступит сразу, раз для встречи пробрался во дворец.

— Мы можем уехать вместе, и гори всё синим пламенем, пускай они сами делят власть меж собой.

— У меня очень короткий поводок, он не даст мне отклониться от курса.

В сознании упрямо шевельнулась навязчивая мысль Ньярла, нервно сцепив руки, я оглядела комнату, надеясь найти хотя бы одну недопитую бутылку, но горничные, кажется, забрали их все, не оставив замены. Застарелый, почти забытый испуг, коснулся сердца.

Если Ньярл вернется, я окончательно потеряю возможность выбора.

С трудом сглотнув ком в пересохшем горле, я вновь встретилась взглядом с Морганом. Он молчал и смотрел на меня так, словно ждал чего-то.

Пришлось задать мой самый ненавистный и животрепещущий вопрос:

— Как там Уна?

— Хорошо, наверное, не знаю. Я не смог передать мак, но от нее даже пришла записка. Вроде бы с ее почерком, хотя подделать его не такая большая проблема.

— И что в ней было написано?

— Что с ней всё хорошо, что она какое-то время не может появиться на публике и… я всё гадаю, увижу ли ее вообще и связано ли ее недомогание с синяками на видном месте.

— Морган…

— Давно я не был в таком отчаянии.

Мне было жаль любовника, я видела, как мечется его душа, и несмотря на отведенную мне роль, хотелось утешить его хотя бы в последний раз. Сморгнув набежавшие слёзы, я протянула руки к Моргану, коснувшись его шрамов на щеках. Они, такие родные и любимые, легли в ладонь, привычно ожидая ласки. Затрепетали длинные ресницы, глаза цвета летних лугов глядели на меня с нескрываемым обожанием. Бледные губы, уже целованные не раз, оказались совсем рядом, прикрыв веки, я сама потянулась к ним.