Времена моря, или Как мы ловили вот такенную акулу с вот такусенькой надувной лодки
Шрифт:
В воздухе стоял неописуемый смрад – трупная вонь и запах гниения. Жиротопки и плавучие фабрики часто не могли угнаться за ловцами, и туши китов подолгу валялись на берегу, вспухая и раздуваясь, подобно дирижаблям. Если кому-то случалось ненароком проколоть такую тушу либо же оказаться рядом, когда та взрывалась сама, он падал в обморок от миазмов. Окрестные берега превратились в китовые кладбища, усеянные китовыми скелетами, костями, тысячами разлагающихся туш. Люди потом жаловались, что даже по прошествии десятков лет не могут позабыть ту нестерпимую вонь, по-прежнему ощущая ее в носу [27] .
27
В 1920 г. датский врач Оге Краруп Нильсен ходил на вельботе из Норвегии на о. Десепшен. Путешествие описано в книге “Поход за китами” / En Hvalfangerfaerd (Gyldendal, 1921). По словам Нильсена, отравляющие газы, примененные немцами во время Первой мировой войны, были “детской забавой” по сравнению со смрадом, стоявшим над Десепшен Бэй.
Все киты способны передавать друг другу сигналы на большие расстояния, однако с ростом интенсивности судоходства делать им это становится все труднее. Правда, и эта беда еще не беда, если сравнить ее с мытарствами “самого одинокого кита в мире”. Обычные финвалы поют на частоте 20 герц. Они воспринимают исключительно звуки, близкие к этой частоте. Однако несколько лет назад исследователи были изумлены, обнаружив кита с уникальным отклонением: он поет на частоте 52 герца. То есть другие финвалы просто не слышат его, в результате чего пятидесятидвухгерцевый кит отрешен от общения с сородичами. Те, вероятно, считают его немым, чужаком либо асоциальным типом. “Самый одинокий кит” странствует сам по себе. Даже мигрирует он не теми путями, которые избрали в океане остальные киты [28] .
28
Источник на английском языке: New Scientist, 10 december 2004, www.newscientist.com/article/dn6764
Ребенком Хуго часто ходил в море на “Квитберге III” – это судно годилось для любых видов рыбного лова и в путину охотилось на китов. С пристани Хуго довелось наблюдать, как бьется сердце гринды. В память врезался фонтан крови, взметнувшийся над палубой. Сам Хуго уже не уверен, что видел эту картину наяву: возвращаясь с китового промысла в Баренцевом море, “Квитберг” вез китов уже разделанными на тридцатикилограммовые куски. Может, это был кит, которого загарпунили в Вест-фьорде? Так или иначе, когда сердце разделили, на изнанке его четко проступили кровеносные жилы толщиной с водопроводную трубу. А на пристани уже поджидал народ. Люди цепляли куски сердца блестящими крюками, какими пользуются мясники, и тащили добычу по пристани к холодильному складу.
Куда же делся кашалот? Море вокруг нас кишит сельдью. Вода так прозрачна, что приближающийся к нам косяк видно за километр. Была бы у нас сеть (правда, тогда и лодка нужна много больше нашей), мы бы без труда натаскали несколько тонн. Над косяком роятся птицы, уже обожравшиеся так, что едва держатся над водой: буревестники, бакланы, гаги, чистики, обычные чайки. Пожаловала даже полярная крачка: чемпионка пернатого мира по дальности перелетов, она прошла низко над нами. Каждый год эта птица совершает перелет с Южного полюса на Северный и обратно.
Баюкающий шепот волн, припекающее солнышко, прозрачный воздух – сплошная благодать. Память о которой носишь еще годы спустя. Идиллию нарушает лишь одно – хайлендский бычок. Аромат его прорывается сквозь тройной слой полиэтиленовой упаковки. Хочет без остатка заполнить собой Вест-фьорд. Одни птицы, сблизившись с лодкой, начинают суматошно кружить, другие – выделывать в воздухе какие-то странные крендели, словно обезумев. Тем временем минуло без малого три четверти часа. Неужели кашалот вынырнул так далеко, что мы не заметили его? И, всплыв где-то там, тотчас нырнул вновь?
Мы с Хуго выясняем, откуда в норвежском взялось выражение “пьяный, как ту2пик”, но тут в наш оживленный диспут вдруг вторгается какой-то отдаленный гул. Мы резко смолкаем, прислушиваемся. Вот снова.
– Точно скала обвалилась. Может, в каменоломне взрывают… – Хуго, развернувшись, всматривается в сторону Кабельвога.
Гул повторяется, раскатываясь по водной равнине. Словно кто-то взял на церковном органе самые низкие басы, какие-то чвакающие и клокочущие. Нет, это не взрывные работы. Это кашалот всасывает воздух через дыхало.
– Вон он! – одной рукой Хуго указывает на север, а другой поворачивает ключ в замке зажигания. Вдали начинает бить фонтан, смущая водное зеркало рябью; Хуго включает полный ход. Через несколько минут подходим вплотную к киту. Тот спокойно лежит и дышит. На выдохе из дыхала, расположенного по левую сторону головы, как из брандспойта, вырывается шипящая струя. Слышно, как в лёгкие со свистом, словно в открытое окошко мчащейся машины, всасывается воздух. А пространство вокруг содрогается от тяжелого, утробного гула. Рев библейского Бегемота.
Кит лениво покачивается, являя нам свои затейливые бока – все в узлах и жировых складках. Видимая его часть вдвое больше нашей лодки. Под водой можно различить его макушку – по форме она совпадает с очертаниями Кольского полуострова. Кашалот размером с добрый автобус. Глаза скрыты под водой, их мы не видим. Зато они, вне всякого сомнения, видят нас.
Всласть помотавшись по Африке, Индии и Индонезии, я было решил, что моя впечатлительность от созерцания природы и ее диковинок притупилась. И вот сижу с разинутым ртом, дивуясь величественности и мощи этого создания. Придя наконец в себя, хватаюсь за камеру.
Хуго тем временем подводит лодку еще ближе – так близко, что мне становится жутковато. Ну как кит осерчает и наподдаст нам своим хвостиком? Лететь нам тогда со свистом – с нашим-то тяжеленным мотором и винтом. А до берега ой как неблизко. Но Хуго уверен, что кит нам ничего не сделает, покуда мы держимся у его изголовья.
Почти все знают историю про Моби Дика, но еще известней притча про Иону в брюхе у кита. Даже Джордж Оруэлл в очерке “Во чреве кита” попытался, пусть и аллегорически, представить, каково это – находиться в китовой утробе:
Исторический Иона, если можно о нем говорить, был рад, когда ему удалось выбраться из чрева, однако в воображении несчетного числа людей живет зависть к нему. И очень понятно почему. Брюхо кита – как просторная материнская утроба, в которой может укрыться взрослый человек. Здесь, в темноте, ему мягко и покойно, между ним и действительностью – толстый слой ворвани, и поэтому можно сохранять полнейшее безразличие, что бы ни происходило на свете. Пусть снаружи бушует ураган, разбивающий в щепки все линкоры мира, – сюда донесется лишь слабое эхо. Даже движения самого кита для пребывающего внутри останутся едва ощутимыми. Нежится ли он среди волн или устремляется в темную пучину моря (на глубину в целую милю, как утверждает Герман Мелвилл) – разница неощутима. Последняя, непревзойденная степень безответственности, дальше которой – только смерть [29] .
29
Джордж Оруэлл. Эссе “Во чреве кита”, 1940.
Примерно через три минуты (а кажется, через все пятнадцать) кашалот решает нырнуть. Делает подготовительные движения, выгибая массивную переднюю часть. Мы находимся метрах в трех-четырех, когда его рыло, канув, медленно увлекает за собой остальное тело; последним показывается хвост – полумесяц, торчащий из воды, беззвучно исчезает из виду.
Тут с морем делается что-то неладное. Вода впереди лодки, метров на двадцать от того места, где скрылся кит, вскипает мелкой-мелкой рябью, словно дали сильный ток. Кашалот идет прямиком на нас. Я гляжу на Хуго, в глазах моих, должно быть, читается ужас. Похоже, он тоже оценил ситуацию: держит руку на газу и понемногу подает в сторону от потока чистой энергии, надвигающегося на нас.