Чтение онлайн

Надувная лодка наша легко скользит по Флаггсунну и Вест-фьорду, быстро приближаясь к назначенной цели. В шхерах полный штиль, море недвижно, если не считать волн, поднимаемых нами самими. Остается только “поддавать жару”, как любит выражаться Хуго, по крайней мере, в настоящий момент. Погодные условия у Энгелёйя и на Вест-фьорде практически не бывают одинаковыми. Вест-фьорд на самом деле и не фьорд вовсе, а довольно взбалмошный участок моря. Кто-то именует его Лофотенским бассейном – название, при котором я живо представляю самое громадное и холодное водовместилище на свете. Ширина в том месте, где мы пересекаем его, свыше тридцати километров, или семнадцать морских миль по прямой. Вест-фьорд – имя, которое невольно поминают рыбаки и моряки, приближаясь или проходя рядом с участками Стадхавет, Хуставвика, Фолла и Лоппхавет. Как ни крути, кладбище кораблей, одно из крупнейших на всем норвежском побережье.

Малейший порыв ветра с запада, юга или севера может поднять сильную волну. Другое явление, делающее Вест-фьорд крайне непредсказуемым, на языке местных мореходов зовется сторшётом. В полнолуние и новолуние, когда перепады между приливом и отливом особенно велики, огромные массы воды приливают в глубокий и узкий Тюс-фьорд. Во время отлива вся эта чудовищная громада устремляется обратно в море. Но на пути, в Вест-фьорде, сталкивается со встречными потоками, которые гонит сюда зюйд-вест; в результате возникают огромные буруны, а схема течений принимает непредсказуемый вид.

Вдоль всего Вест-фьорда разбросаны шхеры и мели, которые без счета разбирают рыбацкие суда на дрова для походного котелка и во множестве плодят безутешных вдов и сирот. Если приглядеться, морская карта здешних мест усыпана говорящими именами мелей, выступающих или едва-едва скрытых водой: Bikkjekaeftan (Собачья пасть), Vargboen (Волчье логово), Skitenflesa (Чертов камень), Flagskallene (Шкуродёриха), Galgeholmen (Остров Висельников), Brakskallene (Гремучая мель) и так далее. В шторм море гневно вздымается, обрушиваясь всей силой на острова и шхеры. Вот тут-то и обнажается часть мелей, самые коварные из них.

В прежние времена рыбаки могли неделями томиться в старинном торговом порту Грётёйе и рыбацких поселках поменьше, ожидая затишья, чтобы пересечь Вест-фьорд. За это время влезали в долги к купцу и рыбозаводчику Герхарду Шёнингу [9] , который на правах кредитора помыкал ими по своему усмотрению. В конце XIX века на пароходе “Грётё” объезжал он фьорды и рыбацкие поселения, указывая своим должникам, за какую партию им голосовать. Норвежская консервативная партия не раз показывала блестящий результат благодаря поразительной благосклонности избирателей из местных рыбаков и крестьян, по уши увязших в долгах.

Местные рыбозаводчики поделили море между собой и дозволяли ловить рыбу только своим людям, а чужаков спроваживали, не стесняясь, если надо, применять силу. В обильные годы заводчики шли на сговор, требуя уступать два хвоста по цене одного, обманным путем лишая рыбаков половины заработка. На море царили феодальные порядки, а рыбаки были фактически арендаторами на рыбных угодьях рыбозаводчиков [10] .

Меньше чем через полчаса взгляду открывается Вест-фьорд. Наконец-то добрались до моря, такого вольного и безбрежного, исполненного неиссякаемой жизнедеятельности. Где ходят корабли. Где резвится Левиафан.

И вот оно покойно лежит перед нами – расплавленный белый металл, как и предсказывал Хуго. Один из самых безветренных дней на Вест-фьорде в году. Видимость такая, что можно окинуть взглядом от края до края всю Лофотенскую гряду: Лёдинген на северо-востоке, потом Дигермулен, Сторемолла, Лиллемолла, Скрова, за которым скрывается поселок Свольвер и проход к Кабельвогу. Дальше на запад идут Вогакаллен, Хеннингсвер и Стамсунн, а между ними и национальным парком Лофотодден, окутанным сонной дымкой, выстроились: Нусфьорд, Рейне и О. На самом краю находится Москстраумен.

Мы держим курс прямиком на север, на Скрову. В кои-то веки нет нужды лавировать, избегая прямого напора морских волн, под жестокими ударами которых кажется, будто мясо отделяется от костей. В кои-то веки. Мы уже четко различаем рельеф обратной стороны Лофотенской гряды, которая словно увеличена лупой прозрачного теплого воздуха. Черные, острые зубцы гор составляют местный пейзаж с доисторических времен.

У редкого великого путешественника не захватывало дух при виде Лофотенской гряды. Так Кристиан Круг, пересекши Вест-фьорд зимним днем 1895 года, писал: “Что тут скажешь – действительно впечатляющая панорама: чистейшая из чистейших, студенейшая из студеных, достойнейшая из достойных, немыслимое совершенство, алтарь бога одиночества и непорочность божественного целомудрия. Трудно – трудно описать пером! Высказать величие, великолепие вкупе с неумолимыми, немилосердными безмятежностью и равнодушием природы” [11] .

Путешественник пожалел таких же красок для Свольвера. По мнению Круга, деревушка не просто не вписывалась, но резко выпадала из общей картины. Слишком уж кричали бурые цвета, не шли ни к общему тону, ни к настроению, вовсе не сочетались ни со светом, ни с природой в целом.

Знай Круг, какие обитатели в ту минуту таились под ним в морских глубинах, пожалуй, вошел бы он в историю искусства как первый сюрреалист. На суше жизнь выстроена в горизонтальной плоскости. Она практически целиком протекает либо на земле, либо чуть выше – на уровне макушек самых высоких деревьев. Птицы, понятно, летают еще выше, но и они в основном живут на земле. Напротив, в мировом океане жизнь выстроена по вертикали, в единой водной толще, средняя глубина которой составляет около 3700 метров. И вся эта толща с самого верха до самого дна заполнена живыми организмами. В океане встречаются практически все существующие биотопы [12] . Все прочие среды обитания бледно выглядят по сравнению с ним.

Если сложить все, что мы знаем о морских глубинах – больших и малых, то можно сугубо логическим путем заключить, что все вместе взятое на суше: все горы, хребты, поля, леса, пустыни, да даже рукотворные города – с запасом поместятся в морской бездне. Средняя высота суши составляет всего 840 метров. Даже если взять Гималаи целиком и опрокинуть в глубочайшую впадину, сперва раздалось бы оглушительное “плюх”, после чего вся горная система благополучно ушла бы под воду, как не бывало. Воды в море так много, что подними мы морское дно до сегодняшнего уровня моря, все наши континенты бесследно сгинули бы под многокилометровой толщей соленой воды. Только макушки самых высоких гор торчали бы над поверхностью.

В зеркальной глади моря отражается ослепительное солнце, припекающее нас сверху. “Жироводье” (transtilla), говорят в Лофотене о такой погоде – редком затишье для этих мест, когда море напоминает растекшийся рыбий жир. Под носом у нас глубина в пятьсот метров. Мы понятия не имеем, что творится под зеркальной, практически белой гладью. Ну, сразу под нами в келпе – бурых водорослях – водятся сайда, пикша, треска, люр и множество других видов, особенно их молодь. Спускаемся ниже зарослей келпа. На глубину от ста пятидесяти до двухсот метров свет практически не проникает – его поглощают верхние слои воды, какой бы чистой она ни была. Здесь царит серый сумрак, словно отсвет угасающего телевизионного ящика. На глубине пятисот метров черно как в шахте. Фотосинтез невозможен, а стало быть, нет и растений. Вот тут-то и живет гренландская акула.

Что происходит на больших глубинах, всегда оставалось загадкой для человечества. Лишь в последние полтора столетия мы смогли чуть приоткрыть завесу. Наши знания о морских глубинах увеличивались рывками, не умножая, но отправляя на свалку большую часть прежних представлений. Совершив экспедицию в Эгейское море в 1841 году, светило британского естествознания Эдвард Форбс провозгласил, что на больших глубинах, куда не проникает свет, живых организмов нет. Невзирая на то, что к тому времени ряд других исследователей – к примеру, участники арктической экспедиции Джона Росса в 1818 году – успел прозондировать глубины до двух тысяч метров и извлечь многочисленные доказательства того, что морская фауна даже на такой глубине обильна и разнообразна.