Чтение онлайн

На этот раз самый ревностный защитник Марии Стюарт мог бы стать в тупик, особенно после оглядки на события всей ее предыдущей жизни. В каждом грязненьком или кровавом деле, в котором, по всем признакам, королева шотландская принимала участие, она при первом же слове обвинения спешила заявить о своей неприкосновенности к делу и совершенной невинности: она права и чиста, всегда и во всем.

Ее обвиняют в связях, сначала с Данвиллем, потом с Шателаром, там с Давидом Риццио. «Клевета, — отвечает Мария Стюарт на эти обвинения. — Данвилль был мне только друг, Шателар — безумец, которому я не подавала ни малейшего повода поступить со мной так нагло, что же касается до бедного Риццио, он был моим секретарем и верным советником».

Муж Марии Генрих Дернлей, с которым она была не в ладах, удавлен и взорван на воздух. Действия королевы, предшествовавшие катастрофе, весьма подозрительны. «Этому несчастному делу, — отвечает она, — я ни душой, ни телом не причастна!»

Через три месяца после смерти мужа она выходит за Босфэла, одного из его убийц. В ответ на всеобщее негодование, она стонет, заливаясь слезами: «Это насилие!»

В замке Локлевен Мария подписывает акт об отречении от престола в пользу своего сына и через несколько времени на требования Елизаветы подтвердить его права она говорит: «Была и пребуду королевой шотландской!»

Наконец, ей предъявляют письмо, ее рукой писанное к заговорщику Бебингтону. «Знать не знаю, ведать не ведаю, — показывает Мария на допросах, — письма поддельные».

Если весь ряд этих обвинений — клевета, напраслина, насилие, ложь, подлог, тогда королева шотландская просто праведница, жертва какой-то таинственной судьбы; если же обвинения справедливы — Мария Стюарт преступница, подобных которой мало отыщется в истории, и тогда эшафот был самым законным возмездием ей за все злодейства.

Не потому ли она кажется нам ангелом, что соперница ее Елизавета так похожа на демона?

В последние месяцы 1586 года, Шатонеф и Белльльевр, нарочный посол Генриха III, неутомимо хлопотали об освобождении Марии Стюарт и едва могли добиться аудиенции у королевы английской. В течение шести недель, со дня на день, Елизавета отклонялась от личных объяснений. Сначала она сослалась на опасения заразы, так как Белльльевр прибыл с континента, на котором тогда свирепствовали повальные болезни; потом королева выразила боязнь, нет ли в свите посланника наемных убийц; наконец, после всех уверток и уловок, она приняла Белльльевра. Эту аудиенцию можно назвать смешной эпизодической сценой в кровавой трагедии. Объясняясь с послом, Елизавета говорила на каком-то смешанном языке, то по латыни, то по-французски; на ее лице ясно отпечатлевались все волновавшие ее чувства. После бледности она вдруг покрывалась пятнами или ярким румянцем, составлявшим как бы отлив рыжих волос дочери Генриха VIII; ястребиные ее глаза попеременно щурились, с выражением томной неги, или, воспаленные зверской яростью, выходили из орбит. Говорила она разными голосами, то громовым мужским басом, то звонким сопрано, переходя от гневного крика к вкрадчивому шепоту. Наговорила Елизавета французскому посланнику очень много, но все-таки ничего положительного ему не сказала. На другой же день в Лондоне разнеслась весть о том, что Мария Стюарт, бывшая королева шотландская, приговорена парламентом к смертной казни. На это радостное известие весь город отозвался праздничным колокольным звоном, а к вечеру озарился иллюминациями, по распоряжению полиции и тайных агентов Елизаветы; она же сама в эти минуты называла членов палаты варварами, выказывая негодование на бесчеловечный их приговор…

— Это ангел, а не женщина! — пел умиленный хор придворных.

— Ее ли не оскорбляла Мария Стюарт, умышлявшая на ее корону и жизнь, и она же, кроткая, незлобливая, сожалеет о злодейке!

Слухи о приговоре достигли до Марии, и она написала Елизавете последнее письмо, в котором просила оказать ей только две милости: в случае казни дать ей католического духовника, а после смерти отослать ее тело для погребения во Францию. Елизавета, говорят, прослезилась, читая письмо, но не дала на него никакого ответа. Может быть, она еще думала помиловать Марию или, и того верней, хотела ее помучить ожиданием. Белльльевр почти насильно проник во дворец; просил, умолял, грозился; напоминал, что казнь Марии может послужить поводом к войне между Францией и Англией. Последняя угроза рассмешила королеву, так как в то время Генрих III сам не имел возможности у себя дома сладить с Лигой. «Не наживайте себе еще новых врагов, — писала ему Елизавета, — и, не мешаясь в дела чужого королевства, подумайте лучше о своем собственном и послушайтесь доброго совета: не ослабляйте поводьев, если не желаете, чтобы мятеж, как бешеный конь, вышиб вас из седла!» Желая отомстить французским посланникам за их докучливость, Елизавета расставила им западню, в которую они однако же не попались. Лорд Стаффорд, по секретному ее повелению, освободил из тюрьмы содержавшегося там преступника и подучил его, явясь Белльльевру, выдать себя за приверженца Марии Стюарт и предложить ему тайно убить Елизавету. Гнусное предложение подосланного было отвергнуто с негодованием, и сам посланник довел о том до сведения королевы. Раскинутая ему сеть порвалась, как легкая паутина…

Без утверждения /warrant/ королевы приговор парламента не мог быть приведен в исполнение; Елизавете же непременно было желательно свалить юридическое убийство Марии Стюарт на других. Опять она ухватилась за мысль, нет ли какой возможности тайным убийством предупредить явное, и с этой целью поручила секретарю своему Дэвисону переговорить с упрямым Паулетом. На этот раз, как и в предыдущий, тюремщик отказался наотрез быть убийцей, прибавив, что ни за какие блага в мире не решится на дело, противное совести.

— Как, однако, этот старый дурак надоел мне со своей совестью! — сказала Елизавета, когда Дэвисон передал ей ответ Паулета.

Твердой, бестрепетной рукой она подписала смертный приговор Марии Стюарт, покуда еще все недействительный без приложения государственной печати. Подправив кой-где буквы подписи и прибавив лишний штрих к росчерку, Елизавета, покусывая перо, устремила свой пронзительный взгляд на Дэвисона с торжествующей улыбкой.

— Кончено, — сказала она, — как гора с плеч долой! Снеси приговор Уолсингэму, пусть приложит печать…

Дэвисон, взяв роковую бумагу, пошел к выходу; королева, смеясь, его воротила.

— Знаешь, что я думаю! — сказала она. — Старик Уолсингэм болен: ну что как, увидя приговор, он умрет с горя? Ты, пожалуйста, приготовь его к этому страшному известию.

Чтобы читателю понятна была вся соль этой милой шутки, мы должны сказать, что канцлер Уолсингэм был заклятый враг Марии Стюарт.

Часу в десятом вечера, когда Мария готовилась лечь в постель, прислужницы доложили ей о приходе графа Кента и королевских комиссаров. Одевшись наскоро, узница вышла к ним.

— Приговор ваш утвержден, — объявил ей граф Кент самым спокойным голосом. — Завтра он будет исполнен. Приготовьтесь к смерти.

— Слава Богу! — воскликнула Мария с неподдельной радостью, наконец-то я буду спокойна и вполне счастлива.

— Можете утешаться и той мыслью, — заметил граф Кент, — что ваша смерть послужит залогом спокойствия двух государств и водворения истинной религии в Великобритании!

— Да, мысль утешительная, — в раздумье повторила Мария. — Не как преступница, но как мученица сложу я мою голову на плаху за веру моих отцов.

Комиссары, сопровождаемые Паулетом, удалились, и едва замкнулась за ними дверь, как страшные рыдания огласили комнату Марии. Бывшие при ней прислужницы, ее фрейлины, четыре Марии, упав к ее ногам, покрывали их слезами и поцелуями.

— О чем вы плачете? — твердо произнесла Мария. — Радуйтесь со мной вместе окончанию моих страданий здесь и началу бесконечного блаженства там.

Она удалилась в свою молельню, где провела два часа и откуда вышла, видимо, усталая и ослабевшая. «При слабости тела, когда оно удручено, — заметила она присутствовавшим, — ослабевает и дух. Бессоница может окончательно изнурить меня, отдых необходим; но прежде дайте мне чего-нибудь закусить!»

Узнице подали немного жаркого, приправленного вином, и покушав с обычным аппетитом, она легла на постель и погрузилась в непродолжительный, но крепкий сон, во все время которого ее приближенные молились, заглушая рыдания, чтобы не потревожить последнего сна их королевы. Зимняя ночь долга; она кажется еще длиннее во время бессонницы, беспричинной или насильственной у одра больного. Между тем подруги Марии молили Бога о продлении ночи, вопреки законам природы; друзей королевы ужасала мысль, что с каждой секундой она теперь, покуда еще полная жизни, приближается к гробу, в который будет положена, не сраженная недугом по воле Божией, но обезглавленная, убитая по злобе людской, по прихоти женской.