Временщики и фаворитки XVI, XVII и XVIII столетий. Книга I
Шрифт:
Немедленно по своем пробуждении Мария написала письма к Генриху III и к недостойному своему сыну. В первом она, благодаря короля за его защиту и участие, просила его не оставить своими милостями ее верных друзей и прислужниц, разделявших с ней заточение. Окончив письма, Мария занялась приготовлением одежды и уборов для утра; приказала достать из шкафа черное бархатное платье, длинный белый вуаль и головную гребенку в виде короны; она осматривала все эти вещи с таким спокойствием, как будто дело шло о поездке во дворец, на праздник.
Ночное небо из непроглядно темного заметно становилось серым; холодное, пасмурное утро 18 февраля 1587 года безжалостно заглянуло в окна темницы, которой было суждено через два часа опустеть, как клетке, из которой птичка упорхнула на волю или, лучше сказать, истерзана кошкой. Мария Стюарт в это время взяла со своих тезок клятву, что они немедленно после ее казни уедут во Францию.
— Там поплачут обо мне, — сказала она слегка изменившимся голосом, — поплачут, когда душа моя будет уже блаженствовать!
В молельне королевы на аналое стояло распятие слоновой кости, лежали ее четки, молитвенник и священная облата /hostia/, присланная Марии папой Пием V несколько лет тому назад, которую она сохраняла именно для смертного своего часа. Мысленно исповедуя свои грехи пред изображением распятого Спасителя, Мария приобщилась этой облатой святых его тайн…
В самую эту великую минуту стук в двери и скрежет отодвигаемых засовов возвестил присутствовавшим о приходе новых посетителей, на этот раз за жертвой, обреченной плахе. Фрейлины и прислужницы Марии растерялись и упали духом до такой степени, что не могли решиться впустить стучавшихся у дверей комиссаров; [79] Мария отворила им сама. На этот раз комиссаров было более, нежели несколько часов тому назад.
79
Двери темницы, запертые снаружи, обыкновенно замыкались и изнутри. Таким образом, стук у дверей заменял доклад, а Мария была постоянно застрахована от внезапного посещения.
Кроме Паулета и графа Кента, между ними был англиканский пастор Флетчер.
— Могут ли мои фрейлины и прислужницы сопровождать меня до… — она приостановилась, — туда, куда вы меня поведете? — спросила Мария графа Кента.
— Я бы не советовал вам брать их с собой, — отвечал тот. — Их слезы и стенания расстроят вас.
— Даю вам слово за добрых подруг моих, что они не будут плакать и, искренно жалея меня, не захотят меня расстраивать.
— С этим условием пускай идут!
— Благодарю вас за себя и за них, — ласково сказала Мария. — Теперь позвольте мне собраться…
Она взяла распятие и молитвенник. Граф Кент с ядовитой усмешкой произнес при этом:
— Идолопоклонница!
Ответив ему величественным взглядом и вытянувшись во весь рост, Мария почти грозно сказала:
— Прошу не забывать, граф, что вы говорите с бывшей королевой Франции и Шотландии, внучкой вашего короля Генриха VII и двоюродной сестрой королевы Елизаветы. Где католический духовник, о котором я просила?
— Вы можете обойтись без него, — отозвался Кент.
— Я здесь, — вмешался Флетчер. — Мои молитвы могут точно так же…
Мария даже не взглянула на него и сама сделала первый шаг к выходу. Шествие тронулось; за королевой следовали комиссары и Паулет, а за ними уже фрейлины и прислужницы. Было тут еще одно живое существо, тщетно порывавшееся за королевой; существо, в котором чувства жалости было несравненно более, нежели в Елизавете, ее комиссарах и во всех именитых членах парламента… То была комнатная собачка Марии Стюарт, оставленная за дверьми каземата. Ее жалобный вой и лай несколько времени провожали Марию, покуда она по коридору не дошла до спуска с лестницы, ведшей в нижний этаж темницы. На площадке, истерически рыдая и ломая руки, стоял дряхлый старик Андре Мельвилль. Не имея сил выговорить слова, он почти без памяти опустился на колени перед королевой.
— И ты здесь, мой старый друг? — сказала она, силясь поднять его. — Рада тебя видеть и попрошу сослужить последнюю службу. Подай мне руку и помоги спуститься с лестницы. [80]
Поддерживаемая Мельвиллем, Мария Стюарт вошла в обширную сводчатую залу, в которую набралось человек около трехсот зрителей, представителей народа. Эшафот был обтянут черным сукном; на эшафоте стояли кресла и бархатная скамья, в двух шагах от них возвышалась плаха с лежащим на ней топором, при виде которого невольная дрожь пробежала по членам Марии.
80
За несколько дней перед казнью Мария Стюарт нечаянно подвихнула себе ногу, и ей трудно было сходить с лестницы. Так говорят ее ревностные защитники, не желая допустить мысли, чтобы у нее, идущей на казнь, могли подгибаться колени. Зачем лишние прикрасы и без того редкостного умения владеть собой?
— Напрасно, напрасно! — покачав головой, сказала она своим спутницам. — Было бы гораздо лучше рубить голову мечом, как во Франции…
Фрейлины и прислужницы зарыдали, но королева, приложив палец к устам, прошептала им:
— А данное мною за вас слово? Умейте владеть собой до времени. После можно!
Флетчер, подошедший к ней, начал ее уговаривать отступиться от католицизма, от имени королевы обещая за это помилование… «Напрасная трата слов, — перебила его Мария, — я родилась, выросла и умру верной католической церкви!» Сказав это, она опустилась на колени и горячо стала молиться. По окончании молитвы, к ней подошел палач со своими помощниками и предложил ей раздеться.
— Благодарю за предложение услуг, — сказала им королева, — но я, во-первых, не намерена обнажаться при таком множестве зрителей, а во-вторых, мне помогут мои женщины.
С их помощью она отстегнула высокий лиф платья и обнажила шею и плечи; потом сама завязала себе глаза нарочно для этого приготовленным платком, отшпилила вуаль, подобрала волосы, не снимая гребенки, и села на кресла. Палач, бесшумно сняв топор с плахи, взвалил его себе на плечо. Медленно опустилась Мария Стюарт на скамью и, положив голову на плаху, произнесла пресекающимся, замирающим голосом: In manus tias, Domine, commendo spiritum meum! /Господи, в руки твои предаю дух мой!/
Этих слов не слыхали ее верные подруги, которые, закрыв глаза и зажав уши, отбежали в угол залы; но до слуха их достиг первый удар топора и раздирающий душу вопль Марии. Вместо того, чтобы направить удар по шее, неловкий палач опустил топор на затылочную часть головы, причем удар был ослаблен косою и гребенкой… Только после двух следующих ударов голова королевы шотландской скатилась на помост.
— Так да погибнут все враги ее величества королевы Елизаветы! — крикнул граф Кент, ожидая от присутствовавших в ответ оглушительного «виват»! но присутствовавшие молчали, и только Флетчер отозвался монотонно:
— Аминь!
Продолжая морочить честных людей своим притворным милосердием и поддельным великодушием, Елизавета в самый день казни послала нарочного с приказом помедлить исполнением приговора. Посланный, разумеется, опоздал, и когда королева английская по его возвращении в Лондон узнала о совершении казни, она с неподражаемым искусством притворилась удивленной и огорченной.
— Разве я приказывала вам казнить Марию Стюарт! — накинулась она на Дэвисона.
Он напомнил королеве о собственноручной ее подписи приговора.