Чтение онлайн

Этот человек ни во что не верил, считал, что на все имеет право, что все ему принадлежит. Он играл. Развлекался. Фернанда для него была забавной игрушкой, не более.

— Вторая попытка самоубийства относится к периоду знакомства с Сержем Николя?

— Да. Многое тут неясно. Однажды в воскресенье он увез ее на машине на принадлежащую одному из его друзей виллу в долине Шеврез. Там их собралось четверо или пятеро, одни мужчины. Иногда они обменивались фразами на русском языке. Пили шампанское. Ее тоже напоили, потом догола раздели. Фернанда прошла через руки всех присутствующих, сама призналась. Затем произошло нечто такое, о чем она даже рассказывать не захотела и что ее сразу отрезвило. Она убежала и в автомобиле Сержа Николя вернулась в Париж. Кроме мужского плаща, который она взяла наугад в гардеробе, на ней ничего не было.

Такой я ее еще не видел. Не говоря ни слова, не глядя на меня, она ушла в ванную и заперлась. Взломав дверь, я увидел, что Фернанда режет себе запястья лезвием безопасной бритвы.

Назавтра Серж Николя прислал ей огромную корзину цветов, в нее была вложена записка. Я ее не читал, но несколько дней спустя Фернанда предложила поужинать с ним.

— Из этого вы заключаете, что он ей нравился?

— Ей нравился подобный образ жизни.

— Были ли у Сержа Николя другие любовницы?

— И не одна. Фернанда это знала. У нее тоже были любовники. При нашем новом образе жизни я ее видел гораздо реже. Она звонила, предупреждала, что вернется поздно или совсем не вернется. Встречались мы с ней в баре или в ресторане. Ее всегда окружали незнакомые мне мужчины. Все теперь было иначе. Не так скрытно. И не так походило на болезнь. Я, верно, непонятно объясняюсь…

— Напротив.

Альбер по достоинству оценил комплимент, тем более что, увлекшись собственным рассказом, забыл, где находится.

— К Сержу Николя я особенно не ревновал. Хочу, чтобы вы это знали, хотя другие в этом сомневались. Я был уверен, что их связь однажды кончится, что Фернанда ему надоест. Она в него не была влюблена, это точно. Она твердила, что никогда при нем не плакала. Он был чем-то вроде приятеля, вывозил ее в свет, занимался любовью, правда, не при каждой встрече.

— Вы были очень несчастны, господин Бош?

— Я ждал чего-то, не зная, чего именно, да и сейчас этого не знаю. Что-то должно было произойти, подобное не могло продолжаться бесконечно.

— Что именно не могло продолжаться?

— Все! Как вчера мне напомнил судебный следователь, расходовали мы больше, чем я зарабатывал, к тому же у меня были долги. Я никогда не чувствовал себя уверенно. Играл некую роль, но был не в своей тарелке. Мне не удалось привыкнуть к такой жизни, казавшейся мне нереальной. Заставлял себя следовать примеру остальных, пил коктейли, чтобы всегда быть в ударе, громко смеялся, разговаривал с таким видом, будто уверен в завтрашнем дне. Иногда, очутившись в постели, мы с Фернандой в страхе прижимались друг к другу. Она мне говорила в темноте: «Прости, Альбер. Я сломала тебе жизнь». — «Да нет же». — «Ты знаешь, у нас впереди нет ничего. Я конченая женщина. Ты не таков. Зачем ты меня встретил?…» С рассветом все забывалось. И снова телефонные звонки, автомобильные поездки, встречи, выпивки…

— Что же произошло, когда Серж Николя оставил вашу жену?

— Она переменилась. Именно тогда я понял, что весь ее прежний облик был создан Сержем. И причесываться, и одеваться она стала иначе. На смену видимому оживлению пришел иной образ, она стала изображать роковую женщину.

— Вы не принимали это всерьез?

— Нет. Я знал, это напускное. Я знал ее лучше, чем кто-либо другой.

— И вы ждали?

— Да, я продолжал ждать.

— У вас никогда не появлялось желания вновь увидеть ее такой, какой она была во времена Сержа? Ничего не предпринимали, чтобы наладить их отношения?

— Нет, господин судья. — Бош закусил губу и робко улыбнулся. — Прошу прощения, господин профессор.

— Сравнивала ли вас жена с Сержем Николя?

— Мы с ним были разными людьми. Несомненно, она им восхищалась, находила его весьма привлекательным. Это был мужчина… — Спохватившись, Альбер попытался объяснить точнее: — Я хотел сказать, это был зрелый, как говорят, состоявшийся мужчина. Он был на пятнадцать лет старше меня. Фернанда считала меня чуть ли не ребенком и нередко разговаривала со мной, точно с братом.

— Нравилось ли ей общаться с вами как с мужчиной?

— Возможно, не так, как с другими. Я понял это, когда мы перебрались на набережную Отей и стали встречаться с большим количеством людей. Я был ее доверенным лицом. Она могла исповедоваться мне в чем угодно. Ей незачем было сдерживать себя. Она испытывала потребность детально рассказывать обо всем, что делала, и мне приходилось успокаивать ее. А то, бывало, зальется слезами, прижмется ко мне. Словом, в том, что касается наших с нею отношений, Серж Николя был всего лишь эпизод, и убил я его, в конце концов, не из-за того, что ревновал ее к нему.

Впервые упомянув здесь это слово, Бош осекся и замолчал.

— Не знаю, что бы произошло, если бы мы его не встретили. Возможно, незачем было бы вести тот образ жизни, который мы вели последние два года. Я бы получил постоянную рубрику. Разбогатеть мы бы не разбогатели, но смогли бы общаться с интересными людьми. Но вместо этого Серж Николя внушил мне…

Что же его дернуло за язык? Зачем он, Бош, вздумал разглагольствовать о причинах, толкнувших его на преступление, когда здесь никто не расспрашивал об этом? До сих пор он не мог простить орлеанскому инспектору, а вслед за ним и комиссару из уголовной полиции, что они твердили, как попугаи: «Почему?…»

Поскольку пациент умолк, не окончив фразы, профессор продолжал вместо него. Однако в голосе его не прозвучало ни обвинения, ни возмущения:

— Он внушил вам, что карьера ваша сделана, что вы добились положения, какого заслуживаете?

Альбер кивнул в знак согласия.

— Но сами вы так не думаете. Ни на набережной Отей, ни в своем кабинете на Елисейских полях вы не чувствовали себя в безопасности. Вы не нашли своего места в этом мире, как вы выразились, озаренном светом неоновых реклам.

— Правда.

— Вы не желали думать об этом, но предчувствовали надвигающуюся катастрофу, потому-то вы жадно разглядывали бедные дома квартала Жавель, где, как вам представлялось, вы обрели бы уверенность. Вам требовалось набивать цену, доказывать, что чего-то стоите. Вам было не по себе, вы были бессильны в общении с людьми, как это произошло и с молодой женщиной из Лиможа.

Нахмурив брови, Бош внимательно слушал, готовый поправить профессора, если тот ошибется.

— Вам было не по себе и на улице Бержер, и там, где вы жили прежде.