Чтение онлайн

Я поблагодарил, попрощался и вышел, оставив секретаря с его зазнобой. Впереди было полдня и нужно было чем-то заняться. Можно было пойти в трапезную и петь до обеда революционные песни, однако, для этого я был не в голосе, да и слова знал с пятого на десятое. Больше ничем другим здесь не занимались, так что нужно было самому заботиться о трудовом досуге.

Деньги у меня теперь были, коммуна меня не интересовала, и нужно было позаботиться о хлебе насущном. Чем я и решил заняться Засунув поглубже в карман бутылку самогона, чтобы не травить его видом души коммунаров, я вышел из церкви и направился в село. С горки, на которой расположился храм, в обе стороны вела корявая, давно не ремонтированная дорога, Дождей последнее время было мало, она пока еще не превратилась в непролазное глиняное месиво, так что идти можно было хоть налево, хоть направо без затруднения. Я пошел налево. Дома за последние сто двадцать лет здесь практически не изменились, та же ненавязчивая традиционная архитектура и общая российская неприкаянность. Мне показалось, что я даже узнал несколько изб, когда-то новых, теперь вросших в землю и черных от времени. Людей видно не было. Полевые работы если и велись, давно по срокам кончились, свадьбы в лихолетье не гуляли, и село казалось вымершим.

Я дошел до околицы, но так никого и не встретил. Люди как будто боялись выходить на улицу. Пришлось о наличии жителей в селе ориентироваться по печному дыму. Хибары меня не интересовали, я высмотрел избу поприличней, с запертыми воротами. Постучался. Во дворе затявкала собака. Никто на мой стук не откликнулся, хотя из труб поднимался дымок. Тогда я несколько раз сильно ударил каблуком в гулкий створ ворот, так что собачонка во дворе зашлась истеричным лаем.

Однако, хозяева продолжали игнорировать и меня, и собаку. Пришлось начать лупить ногой в ворота по-настоящему. Наконец, изнутри послышался скрипучий, старческий голос:

— Кого бог несет?

— Открой, дедушка, — попросил я. — Разговор есть,

— Ты кто такой, милый? — спросил он, не спеша отпирать ворота.

— Прохожий, — неопределенно ответили.

— С коммунии? — продолжал допрос хозяин.

— Нет, я сам по себе.

— Счас открою, — пообещал старик и начал возиться с запорами.

Наконец дверь приоткрылась, и в щель просунулось бородатое лицо.

— Чего надо? — спросил пожилой мужик, с интересом разглядывая меня.

— На постой хочу попроситься, — ответил я.

— Мы чужих не пускаем, — ответил хозяин. — Иди лучше в коммунию.

— Я не бесплатно, хорошо заплачу.

— Нам ваши бумажки без надобности, — пренебрежительно сказал он.

Я не стал его убеждать, а просто показал золотую царскую пятерку. Старик сразу подобрел и широко распахнул ворота.

— Коли так, заходи, мы хорошему человеку всегда рады.

Передний двор оказался чистым и ухоженным, как будто за воротами не было нового времени и гражданской войны. Правда, сам хозяин одет был из рук вон плохо в сплошное рванье.

— Можно у вас пожить до завтрашнего утра? — спросил я. — Чтобы с баней и нормальной едой?

— А вас сколько? — уточнил старик.

— Двое, я и жена. Давно не виделись, нужно отпраздновать встречу.

— За николаевскую пятерку?

— Да, и плачу вперед, — подтвердил я, крутя между пальцами золотой кружок.

— Хорошо, — согласился хозяин, — попарим, угостим и спать уложим. Ваше дело молодое!

— Заранее благодарю, — сказал я, передавая ему монету. — Если все будет хорошо, получишь еще столько же.

Оказалось, что материальный стимул работает даже в пору военного коммунизма. Старик довольно ухмыльнулся и поклонился мне, как при проклятом старом режиме.

— Будете довольны, барин, — сказал он на полном серьезе. Было, похоже, что никакой классовой ненависти ко мне в эту минуту крестьянин не испытывал.

— Мы подойдем через часок, — сказал я, выходя на улицу.

— Приходите, мил человек, дорогим гостям мы всегда рады, а я пока баньку истоплю, у меня банька-то знатная, почитай лучшая в селе.

Разомлевшие и чистые, мы лежали на пахучем сенном тюфяке в хозяйской горнице. Даша вытянула из тюфяка через прорешку травинку и задумчиво ее покусывала.

— Ты знаешь, я уже забыла, что на свете существуют такие вкусные вещи, — грустно сказала она, вспоминая домашнюю колбасу, которую мы недавно ели. — И хлеб у них пшеничный! Как они умудряются прятать продукты от реквизиций?!

— Тебя это не устраивает? Лучше было бы у крестьян все отобрать и поделить между коммунарами?

— Давай выпьем, — попросила она, обходя вопрос реквизиций. — Все это так непривычно, что у меня голова кругом идет.

Я встал, подошел к столу, плеснул в кружки самогона, и мы, чокнувшись, выпили. Самогон тоже оказался вполне терпимым, видимо, сердобольная кладовщица наделила меня напитком из собственных запасов.

— Ты осуждаешь меня, что я так быстро с тобой сошлась? — спросила Ордынцева, поворачиваясь ко мне лицом.

Она была в одной нижней рубахе с расстегнутым воротом и смотрелась очень сексуально.

— Почему я должен тебя осуждать? — вопросом на вопрос ответил я.

Конечно, меня, как и большинство мужчин, интересовало прошлое женщины, с которой я оказался в любовной связи, но ничуть не напрягал ее нынешний «скоропалительный» выбор. Ревности к ее былым романам у меня не было. В постели Ордынцева вела себя так целомудренно неопытно, что заподозрить ее в распутстве мог только полный идиот.

— Знаешь, почему-то ты мне показался совсем другим человеком, чем те люди, которых я знаю. У нас в партии бывают связи между товарищами. Но никто но относится к этому серьезно. У меня тоже было несколько таких эпизодов…

— Дашенька, давай подобные признания отложим до более подходящего случая. Что, нам больше нечем заняться?

— Как, ты хочешь еще? — удивилась она.

— Еще?! Да я и не начинал.

— Мы же в бане ..

— Ну, что ты мелочишься, тем более, что первый блин всегда бывает комом.

— Но ты даже не сказал, как ко мне относишься, — грустно сказала Ордынцева.

— Вот не думал, что вас, материалистов, интересуют вопросы любви!

— По-твоему, мы не обычные люди?

Говорить о любви мне не хотелось. Я еще и сам для себя не понимал, как отношусь к Даше. Она чем-то привлекала и одновременно отталкивала. Представить, что случайная связь может затянуться надолго и перерасти во что-то большое, я не мог. К тому же, мне очень не нравилось время, в котором очутился. Мне нужно было попасть в Троицк и добраться до моего «генератора», и потерпеть зубную боль, чтобы прорваться в более цивилизованную и спокойную эпоху. Отводить в этих планах место Ордынцевой я не мог, потому и был больше, чем нужно, сдержан.

— Можно, я сниму с тебя рубашку? — спросил я.

— Но это ведь неприлично, — испуганно сказала Даша, отодвигаясь от меня.

— Почему?

— Не знаю, но быть голой в присутствии мужчины…

— Иди лучше ко мне, — позвал я и притянул ее к себе.

Даша попыталась возразить, но я не стал слушать, поймал ее губы, и она затихла. Почему-то мне сначала сделалось ее жалко, потом пришла нежность. Я ласкал ее худенькое тело, пока еще покорно безучастное.

— Нет, нет, — шептала она, — не нужно, я знаю, это нехорошо…