Чтение онлайн

– Развяжи меня, - попросил я богиню мщения.

Она положила пистолет на пол и склонилась надо мной, распутывая узел на моих запястьях.

– Почему ты ушла тогда из темницы, не подождав меня?

– А разве тебе была еще нужна моя помощь?

Она была функцией. Она была спасательницей в сложных ситуациях. Хотя я никогда не принял бы ее за спасательницу; уж если кому-то и нужно было играть эту роль - так не ей, а, скорее, Донгли. Но я не имел права на выбор; выбор здесь происходил вне и помимо меня.

Спасательница уже развязывала мои ноги, и чем больше я смотрел, как она сосредоточенно возится с веревкой, тем сильнее становилось мое желание поплакаться, рассказать о своих горестях и невеселых думах. Я не был киногероем, я с одинаковым треском провалился бы как в Голливуде, так и на киностудии имени Довженко; я чувствовал, что устал, и мне хотелось немного поплакаться спасательнице. Она, вероятно, уловила мое настроение, потому что, не дождавшись ответа на свой вопрос, выпустила из рук развязанную веревку и сказала, слегка нахмурившись:

– Ты бы оставил нас пока. Подыши свежим воздухом.

Пренебрегать такой рекомендацией, пожалуй, не следовало. Подобрав пистолет и запретив себе глядеть в сторону топчана, я прошел мимо спасательницы, отогнул свисающую до пола шкуру и вышел из сруба.

Снаружи не оказалось ни речной низины, ни самой реки; не было деревьев, где нас засек наблюдатель служителей храма Уо, не было и дороги. Долина с одиноким замком на горизонте тоже отсутствовала, а это значило, что то ли вызволивший меня и Донгли бедж завез нас в какие-то иные края, то ли изменились сами края. Ничего особенного и удивительного в этом не было, я уже привык. Вокруг зеленел лес, с неулыбчивого неба накрапывал дождик, чуть слышно шурша в листве и еще резче подчеркивая глубокую тишину, которая явно не была кратким перерывом в орудийном грохоте или реве грузовиков, или гуле самолетов, или веселье выбравшихся на лесной пикничок, а казалась основательной, давней и, если можно так выразиться, имманентной данному миру. Хотя, конечно, мое первое впечатление могло быть обманчивым.

То, что изнутри было срубом, снаружи оказалось низким каменным строением с плоской крышей и замазанными глиной щелями в стенах. Это наспех слепленное неуклюжее сооружение без окон могло быть охотничьим домиком или сараем для хранения инвентаря. На крыше сидела большеглазая птица с веерообразным хвостом и, нахохлившись, смотрела на меня. Я взмахнул руками - это, по-моему, безотказно действует на голубей и ворон, - но сей гибрид совы и павлина даже не пошевельнулся.

Оставив птицу в покое, я прошелся по лужайке, приминая мокрую траву, и остановился под деревьями с мощными стволами, подобными слоновьим ногам. Серо-зеленая полосатая кора свисала с них лохмотьями, обнажая изрытую канавками красноватую, с прожилками, древесину, вызывающую ассоциации с мясными тушами на колхозном рынке. На основаниях стволов, уходящих в траву, вздувались молочно-белые гладкие полупрозрачные наросты - точь-в-точь как пузыри, которые современная детвора выдувает из жевательных резинок. Я стоял, засунув руки в карманы и машинально поглаживая свой заветный камешек, смотрел на эти слегка подрагивающие, как пульс на запястье, пузыри, и внезапно поймал себя на том, что не просто стою, а тщательно ворошу память, перетряхиваю ее, словно долго пролежавшую в шкафу одежду, в которой могла завестись моль. Моль могла проделать дыры в моей одежде - и куда же я тогда выйду, дырявый? Несколько глотков напитка забвения, выпитого в компании служителя Уллора, могли проделать дыры в моей памяти, а значит - во мне.

Я стоял под ветвями угрюмых деревьев, окруженный шорохом дождя, и предавался самому бесполезному из всех занятий: я пытался обнаружить дыры в собственной памяти, хотя понимал, что сознание мое просто не в состоянии справиться с такой задачей; нельзя ведь так вот определить, забыл ли ты что-то, если ты это действительно забыл. Но я все равно перебирал и перебирал свою память, копался в ней, рассматривал на свет, встряхивал, сдувал пыль, раскладывал аккуратными стопками...

Все как будто помнилось, все, кажется, было на месте. Как целовали мы Наташку Громову в детском саду, и как пылили ногами по летним лесным дорогам, воображая себя паровозами; как пахли астры и георгины на нашей клумбе, и как раскрашивал я красным карандашом губы Хрущеву на газетной фотографии, а мама ужасалась и говорила, что ее за это могут посадить, и ставила меня в угол; как наша учительница сказала нам перед уроком, что в космос полетел Гагарин, и как мы с ребятами строили снежную крепость; какой вкус был у газировки в стакане, который из двух краников наполняла мне на бульваре толстая продавщица в белом фартуке, и как тонула мама... Я погружался в глубины памяти, меня захлестывал поток памяти, я растворялся в памяти - и уже не хотел выплывать на поверхность, в то неуловимое "сейчас", которое постоянно, непрерывно и неумолимо тоже становится памятью. Я превратился в ребенка, играющего разноцветными пуговицами из маминой коробки, я рассматривал их, я любовался ими, и совсем уже не думал о том, что это только остатки, что коробка раньше была полней, что в ней не хватает пуговиц, закатившихся под диван, провалившихся в щели в полу нашего старого дома... Я не знал, я просто не мог знать, все ли уцелело в моей памяти после того, как я выпил напиток забвения. Черная Триада всасывала меня...

Резкий короткий крик, похожий на лай, пробудил меня, и я обернулся. Совиный павлин или павлинья сова, в общем, та пучеглазая птица кругами бегала по крыше, высоко вскидывая пушистые лапы. Была ли она местным петухом или местной кукушкой? Я вновь замахал на нее рукой и она внезапно успокоилась и, нахохлившись, уставилась на меня, словно выполнила свою задачу. А может быть, именно так оно и было, потому что я вдруг понял, почему остановился именно возле этих молочных пузырей. В голове словно опять зазвучал голос беджа Сю, хотя я и понимал, что не общаюсь с ним сейчас, а просто вспоминаю то, что он внушил мне, когда я находился в забытьи, вызванном действием напитка. Вот только почему он теперь не может общаться со мной, как общался раньше?

"Сю, - на всякий случай мысленно позвал я.
– Сю, ты слышишь меня?"

Нет, не было контакта. Я все-таки предположил, что с беджем ничего не случилось (впрочем, что могло случиться с такой махиной?), а просто имеет место какое-нибудь локальное экранирование. Удовлетворившись этим солидно звучащим, хотя, возможно, абсолютно ничего не выражающим термином, я вслух повторил лаконичную инструкцию беджа:

– Сорвать древесную бородавку, вывернуть наизнанку, мякотью смазать ладони и подождать, пока коллоид впитается. Хватит одного раза.

Процедура представлялась достаточно простой и походила на натирания при лечении экземы. Только вот кто подтвердит, что эти молочные пузыри у моих ног и есть древесные бородавки?

Видимо, птице надоели мои колебания и сомнения. Громко захлопав крыльями, она сорвалась с крыши, пролетела над поляной и опустилась на траву рядом со мной. Подергивая головой, подошла к дереву, покосилась на меня круглым янтарным глазом и вонзила загнутый клюв в древесный нарост, явно стараясь отделить его от ствола. Через несколько секунд пузырь лежал на земле, а птица стояла рядом с ним, застыв и глядя мимо меня, похожая на заводную игрушку, у которой кончился завод, или, скорее, на механизм, выполнивший свое предназначение.

– Кто же ты такая будешь?
– спросил я, присаживаясь на корточки и рассматривая ее.
– Помощник моего приятеля беджа?

Размером она была, пожалуй, побольше вороны, серые и белые пятна на перьях чередовались на груди в шахматном порядке, завивались в спирали на крыльях, волнистыми линиями бежали по вееру хвоста. Уж не дрессированная ли это птичка служителей храма Уо, одна из тех, с помощью которых служители грозились организовать доставку Плодов Смерти в земли строптивых правителей?

– Кто же ты такая будешь?
– повторил я.

– Рон! Рон!
– проскрипела птица, щелкнула лакированным черным клювом и дернула головой, словно поклонилась.
– Тола-Уо! Рон!

– Понятно, - сказал я.
– Тебя прислал Сю?

– Рон! Рон!
– вновь отозвалась птица, клювом подтолкнула ко мне древесную бородавку и заковыляла прочь. Распахнула крылья, оттолкнулась от земли растопыренными лапками в пушистых штанишках и полетела назад, на свою крышу.

И еще раз крикнула оттуда, прежде чем замереть в позе чучела из краеведческого музея:

– Рон! Тола-Уо!

Что ж, возможно, она действительно была всего лишь дрессированным существом, а, возможно, просто не хотела общаться. Не всем же быть такими общительными, как Сю. Я решил называть ее "Рон" - это слово вполне могло оказаться ее настоящим именем - и впоследствии вновь попытаться завязать беседу.

Я поднял мягкую древесную бородавку - на ощупь она напоминала пакет с молоком, податливо проминаясь и перетекая под пальцами и, следуя совету беджа, вывернул ее наизнанку и натер ладони белым волокнистым веществом, слабо пахнущим чем-то знакомым, но забытым. Постоял под деревом, чувствуя, как стягивает кожу ладоней, помахал руками (птица на крыше на мгновение приоткрыла один глаз, тряхнула головой и вновь превратилась в поделку таксидермиста) и прислушался к себе, стараясь определить, идет ли процесс восстановления утраченной памяти. Естественно, ничего не определил, оторвал от коры еще один пузырь, для Донгли, и направился к строению, где остались Донгли и спасательница.