Чтение онлайн

— Не пужай, дядь Антон.

— Но там, Груня, холодно, голодно. Староверы в землянках живут.

— Мы не лучше живем.

— Там, Груня, болотные люди водятся, страшилища волосатые, как лешие.

— Я сказала, что поеду, и на том разговор окончен.

— Внимание! Внимание! Говорит Магнитогорск! — задребезжал в горнице репродуктор. — Сегодня, седьмого мая, первая женщина-сталевар, депутат областного Совета Татьяна Ипполитова сварила на мартеновской печи номер один скоростную плавку за семь часов двадцать минут. Директор завода Григорий Иванович Носов поздравил сталеваршу, вручил ей букет цветов и два талона на приобретение обуви.

— Добрый вечер, — вошла в горницу Вера Телегина, держа на руках Дуняшу.

— Что нового в городе? — присел Антон на кованый медью сундук.

— Галоши дают по талонам на обувь, — сообщила Верочка.

— Новые? — спросила Груня.

— Свежие, по одной галоше на талон.

— Как Ленину?

— По нормам победившего социализма.

Антон встряхнул копной кудрей:

— Не будем смеяться над Лениным, его расстреляли. Ставь, Груня, на скатерть самогон. Выпьем по чарке, помянем Гераську и Ленина, Ахмета и поэта Васю Макарова, Калмыкова и отца Никодима. Хорошие были люди. Я не мог им помочь, от меня ничего не зависело.

Груня накрыла поминальный стол. Вскоре подошел и Трубочист.

— Доктора Функа арестовали.

Антон посадил Дуняшу к себе на колени, заполнил стаканчики первачом.

— Помянем Гераську! — уронила слезинки Груня.

— И батюшку Никодима, — перекрестилась Вера.

— За Ленина, царствие ему небесное! — сказал Трубочист. — Да улетит его страдальческая душа на планету Танаит.

— Помянем особо Серафима, — вздохнул Антон.

Он предчувствовал, что приехал в родные места в последний раз, огрузнел, запечалился. Погибла его казачья доля, погибла Россия. А как хорошо жилось на этой благословенной земле. Речки и озера рыбой кишели, хлеба колосились тучно, зеленые луга прогибались под стадами. И трубы в избах курились, разнося по станице запахи ковриг, пирогов с мясом, шанег творожных. И колоколила церковь, зовя душу к вере высокой. И хрумкали в конюшне кони сеном хмельным, с ароматом степной медуницы. Затопили место, где стояла казачья станица, прудом заводским с пятнами нефти, вонью солярки и мазута. Закоптили небо божье домнами и мартенами. Казаков постреляли, раскулачили, загнали в тюрьмы и концлагеря. И живут чертовы пролетарии в бараках, впроголодь, кормят детишек сказками дедушки Маркса. А дома воздвигают, будто гробы многоэтажные. Плодится в этих гробах малокровное, худосочное племя безродных рахитиков, идиотов и олигофренов, которые маршируют под пионерские барабаны и распевают бодряческие песенки о своем якобы счастливом детстве. Под корень вырубили коммунисты русское богатство, русское здоровье, великий русский дух, единство народа. Кем же вырастут и станут в такое время Афонька и Фролка Телегины, их дружок заморенный Кузя Добряков, славный род Хорунжонкиных, внук деда Кузьмы — Володька из станицы Зверинки? Останутся ли они людьми, не сгубят ли свои души? Дождутся ли возрождения России?

— Да, разумеется, они еще увидят светлое воскресенье, — расшифровал Трубочист раздумья Антона Телегина.

— Ах, да... ты ведь читаешь мысли на расстоянии, — сказал устало он.

— По-моему, ты произнес их вслух, — улыбнулась Вера.

— Да, извиняюсь, я просто опьянел.

Телегин поерошил белые кудряшки сидевшей на его коленях Дуняше:

— Ты кем вырастешь, Дуня?

— Колдуньей.

— И что же ты будешь делать?

— Колдовать буду, на корыте летать буду!

Коровин, Держиморда, Порошин и Майкл в казачьей станице Зверинке поселились, а вернее остановились у старого друга Эсера — деда Кузьмы. Но оставаться на продолжительное время было опасно. Дед Кузьма был недоволен и рассержен:

— Хгде энто видано? Неуж я стану ходить с таким хгуртом? По одному потребно утекать на Васюганье, с ружьями под охотников. И не примуть сталоверы такую эскадрону. Маланья мине голову оторветь.

Поворчал дед Кузьма, но повел все-таки ватагу вместе с внуком Володькой через даль, боры и болота, нагрузив каждому на спину по полпуда соли. Старик посоветовал накупить поболе ситцу, ниток, платков цветастых, сарафанов бабьих, галош, пороху и дроби с пистонами. Беглецы обзавелись ружьями, топориками, спичками. До границы с Васюганьем добрались конно. Здесь Володька остался с лошадьми. И начались мучения. Обливаясь потом, изнемогая от усталости, спотыкаясь и падая, четыре недели брели они по лесам и болотам, в тине и жиже по пояс, а то и по горло. На одном из островков Держиморда упал и зарычал, отбросив ружье:

— Не пойду дале! Хоть убейте, не встану! Не по пути мне с вами, возвернусь я на землю.

— Обратнось тобе уже не выбраться без проводника, утопнешь в трясине на десятом шахгу. Здеся и зимой нету проходу, проваливаются людишки. Места похгибельные, — разжег дед Кузьма костерок.

Майкл на островке подстрелил сохатого. Порошин принес трех глухарей. Дед Кузьма, старый охотник, носил на поясе немецкую саперную лопатку, добытую еще в окопах первой мировой войны. Старик выкопал на глинистом бугре яму, соорудил коптильную печь.

— Ладнось, поживем тута с недельку, передохнем. Хотя ить до скитов рукой подать, переход в одно солнце.

— Никогда не думал, что у нас в стране есть такие глухомани, — удивился Порошин.

— Пострашней урманы бывають, — обдирал сохатого Кузьма.

— Чем страшнее?

— Недалече тутось лесные человеки водятся, болотные человеки. Страх божий, ростом в две сажени с большим хгаком. Оне — волосатые, руки до колен. Ни волка, ни медведя не убоятся. У мени собаку чудище такой разорвал. Кинулась на нехго собака-то, на моеных зырках. А страхила — хвать ее! И аки зайца, на две части порвал.

— Поди, не лесной человек был, а медведь? — усомнился Коровин.

— Эх, мил ты мой. Неуж я не отличу медведя от лесного человека? Я их трижды тутось встречал. Оне и на энтот остров заходють. Тайник у миня тутось с пашаном и аржаной мукой. Вот оне и балують.

— Я тоже встречался в Гималаях с таким снежным человеком. Их зовут в Непале — ейти. Прошу прощения — йети! — присел к огню Майкл.

Кузьма складывал потроха сохатого в котелок.

— Я их боюсь.

— Подстрелил бы, — сказал Порошин.

— Грех стрелять в человека-то.

— А в гражданскую стрелял?

— Знамо, стрелял и шашкой рубил. Цвиллингу-то мы с Эсером искрошили. Так ить нелюди то были. Я их по осемь штук на пику брал.

— Так уж, Кузьма, и нелюди?

— Нелюди, нехристи, кровопивцы, порушили всю Рассею.

— Но они ведь не хотели зло творить, Кузьма. Действовали по учению Маркса, Ленина. Замышляли — как лучше. Просто ошибались, заблуждались.

— Нешто, мил мой, для хорошего умыслу надобно людей убивать мильонами, хозяйства разорять, церкови рушить, хграбить?

— По-научному, Кузьма, это социальный эксперимент, попытка реализовать утопию. Большевики оказались утопистами.

— Да уж, истые утопленники.

— А если бы, Кузьма, началась война? Скажем, напали бы на нас немцы, турки или япошки. Что бы ты стал делать?

— Ну, знамо, отечество дороже. Пошел бы воевать. А нешто, мил мой, война могет быть?

— Нет, Кузьма, войны не будет. Молотов с Риббентропом пакт о ненападении подписали. Сталин с Гитлером побратался как бы. Да и границы мы расширили, укрепились.

— Ты, хглядю, мил мой, из хграмотейных. А вот ваш Держихаря не по нутру мине.

— Чем же не по нутру?

— Зырки у Держихари свинячьи, без божьего света. И рыла страхолюдная. Инда сухари за пазухой прятает. Убивец он поди?

— А Гришка Коровин не похож на убийцу?

— Ни, Хгришка — русская душа, всея нараспашку. На таких вота, мил мой, и держалась Рассея извечно.

— А Майкл какой?

— Сурьезности, мил мой, в нем нету. А человек он хороший. Хоть и хголова дурья. Ему бы потребно не на Васюхганье бежать, а в заморье, на твердь родную. Чужая земля под ногами пылает огнем, горить...