Чтение онлайн

Гришка слышал, как замолк пулемет Фариды. Неужели ее убили или взяли? Пулемет Майкла сопротивлялся наиболее яростно, с перезарядкой. Но вот и он стрекотнул несколько раз растерянно, затих. Коровин догнал Держиморду возле копешки сена, на полянке. Из лесу на них выходила со штыками наперевес цепь красноармейцев. Гришка и Держиморда зарылись в сено, затихли со взведенными пистолетами.

— Ежли разроют, стреляем в упор и бежим дальше, — проговорил с отдышкой Коровин.

— Может, сдадимся? — заколебался Держиморда.

— Заткнись, осел!

Красноармейская цепь была редкой. Они шли по одиночке в тридцати-сорока метрах друг от друга, иногда наклонялись, хватая сочную клубнику. Возгласы их слышались издали:

— Ребята, а мне ежик попался, с иголками!

— А я гриб нашел.

— Поди поганый?

— Сорока над нами стрекочет.

— А хде бандюги-то?

— У мени подошва от сапога отвалилась.

Один из красноармейцев вышел прямо на копну, где спрятались Держиморда и Гришка Коровин.

— Пошыряй штыком в соломе! — крикнул старшина с правого фланга.

— Пошыряю, — лениво ответил боец.

Он остановился, расстегнул ширинку и окропил копешку теплой мочой как раз в том месте, где зарылись в сене Гришка и Держиморда. Потом красноармеец встряхнулся, хило пукнул и хихикнул, крутя лопоухой головой на тонкой шее, разговаривая сам с собой:

— Поссать и не пернуть — это как свадьба без гармошки.

— Чего ты там!? — гаркнул старшина.

Красноармеец подхватил прислоненную к стожку винтовку и побежал догонять цепь товарищей. Коровин и Держиморда видели через тонкий слой сена, как удаляются бойцы в сторону Чертова пальца. Когда красноармейцы скрылись за стволами деревьев и кустарником, Коровин и Держиморда вылезли из копешки.

— Слава богу! — утирал Гришка с лица красноармейскую мочу.

— Обоссал, скотина! — ворчал Держиморда.

Сорока кружилась над копешкой, ругливо стрекотала. Из кустов выскочил перепуганный заяц. Коровин и Держиморда перемахнули через гору, скрылись в березняке. А остальным — не повезло. Фарида отстреливалась отчаянно, но бестолково, не прячась, не вырываясь из подготовленной западни. Четыре боевика из ее группы погибли. Батюшку Никодима оглушили прикладом, взяли в плен. У Фариды кончились патроны, она упала в траву и завыла по-волчьи. Красноармейцы оборвали с нее монеты, привязали за руки к хвосту верховой лошади, на которой восседал командир взвода. Самый большой урон нанес красноармейцам Майкл. Он затаился за муравейником, подпустил близко группу бойцов с офицером, вскочил неожиданно и расстрелял их в упор. Но и в группе Майкла погибли все, кроме его самого и Гераськи. Они бежали от преследования долго, отстреливаясь короткими очередями. И напоролись на запасной заслон, когда патронов у них уже не было. Майкл отбивался пулеметом как дубиной, кричал и даже пел русскую песню «Врагу не сдается наш гордый «Варяг». Гераську взяли виноватым — с обрезом в руках. И он тоже пел с Майклом «Последний парад наступает».

Придорогин подводил итоги операции и не знал, как оценить события. С одной стороны, успех: банда разгромлена. Преступники разбиты в пух и прах! Подобрано двенадцать трупов из банды, четверо взяты в плен: священник Никодим, Фарида, Майкл и подросток Гераська. Ни один работник НКВД не погиб. Захвачено три ручных пулемета, винтовки, обрезы, револьверы. Но и упущения значительны: у красноармейских рот большие потери — шестнадцать бойцов. Кроме того, два самых опасных бандита — Коровин и Держиморда — как сквозь землю провалились. А на Чертовом пальце, будто в насмешку, остались их имена, фамилии, клички: «Держиморда», «Коровин», «Фарида», «Эсер», «Гераська"...

— Где-то мы допустили промашку, — винился перед Придорогиным лейтенант Рудаков.

Из Гнилого угла на Горное ущелье свалилась туча с мелким, моросящим дождем. Но от дождя никто не прятался. Придорогин, Рудаков и Бурдин решили допросить захваченных преступников на их базе, у Чертова пальца. Майкл и Фарида на вопросы не отвечали. Отец Никодим изрекал выдержки из евангелия: «Нечестивые обнажают меч, и натягивают лук, чтобы низложить бедного и нищего, чтобы пронзить идущих прямым путем. Меч их войдет в их же сердце, и луки их сокрушатся».

Придорогин прервал пророчества Никодима:

— Врешь, попик! Карающий меч пролетариата пронзит только тебя и сообщников твоих — бандитов. Меня, Бурдина и Рудакова энтот меч не покарает. Потому как мы служим верно народу, партии, нашему вождю — товарищу Сталину.

Батюшка Никодим не покорялся:

— Не надейся на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения. Аминь!

Напрасно начальник НКВД Придорогин спорил с батюшкой. Изменчив этот мир. Ровно через месяц Александр Николаевич Придорогин будет сидеть жестоко избитым в одной камере с отцом Никодимом, Голубицким, Порошиным, Гейнеманом, Майклом, Гераськой... Но Придорогин не мог предполагать, что он окажется в челябинской тюрьме, да еще и в одной камере с этими преступниками. Придорогин честно исполнял долг, обычную для него работу. Он, будто железными клещами, схватил Гераську за ухо:

— Где спрятались, куда ушли Коровин и Держиморда?

— Ай, больно! Ничо не знаю! — верещал Гераська.

— Велосипед спрятан в пещерке — твой?

— Мой лисапед. Схватили миня бандиты с лисапедом. Во плену я у них был, не отпускали. Невиноватый я, дяденька начальник. Отпустите миня домой. Я за грибами ездил.

Бурдин закатил визгливому Гераське затрещину:

— Не валяй Ваньку, не разыгрывай простачка! Я сам видел, как ты стрелял из обреза по красноармейцам.

— Псы, ребенка бьют! — бодался Майкл.

Придорогин ткнул дулом револьвера Гераське в лоб:

— Говори, где Гришка Коровин? Считаю до трех и стреляю! Раз, два, два с половиной... три!

Начальник НКВД выстрелил, но перед этим чуть отвел ствол в сторону. Пуля пробила оттопыренное ухо Гераськи. Он схватился за ухо рукой, увидел на ладони кровь, завопил:

— Ратуйте, люди добрые! Убили миня! До крови убили, до смерти! Мильтоны проклятые! Убили миня!

Придорогин рычал нарочито устрашительным голосом:

— Где Коровин? Где Держиморда? Кто в городе связан с бандой? Говори, сучонок! Снова стреляю! На этот раз — не промахнусь. Считаю до трех: раз, два, два с половиной... три!

Начальник НКВД выстрелил поверх мальчишечьей головы. Гераська упал как бы замертво или в обморок, а сам глаз приоткрывал, подсматривал, не начнут ли его пинать. Рудаков заметил хитрость упавшего Гераськи, захохотал:

— Комедию ломает, щенок!

Придорогин сунул револьвер в кобуру привычным жестом, сказал походя как бы, для всех:

— Пущай покривляется. Эсер умней оказался: банду выдал, рассказал, что прячутся в Горном ущелье. Эсер заработал помилование. А этих придурков расстреляют.

Гераська вскочил, кипя обличением:

— Врешь, начальник! Серафим не предаст! Брешешь ты, мильтон мерзогнусный! В палатке ты говорил, что Серафим показания не дает.

Бурдин улыбнулся, подтянул гимнастерку вокруг офицерского ремня, убирая складки:

— Ты знаком, карапет, с Эсером? Ты даже знаешь, что его зовут Серафимом? А как ты мог услышать то, что говорил Придорогин в палатке? Очень уж ты интересный и содержательный мальчик.