Чтение онлайн

Антверпенское решение, вышедшее из практики брабантских ярмарок261, было весьма простым: расчеты по дебету и кредиту производились обязательствами, обязательственными расписками (cedules obligatoires), т. е. векселями. Купец, который их подписывал, обязывался выплатить такую или другую сумму в определенный срок, и векселя эти были на предъявителя. Желая получить кредит, я продаю тому, кто его примет, обязательство, которое подписал. А должен мне некую сумму, он подписал один из таких векселей, но я могу его передать В, каковому я должен эквивалентную сумму. Таким образом, долги и кредиты поступают на рынок, создавая дополнительное обращение, имеющее то преимущество, что оно тает, как снег на солнце. Долги и кредиты взаимно аннулируются — это чудеса сконтро (scontro), клиринга (clearing), компенсации, или, как говорили в Нидерландах, rescontre. Одна и та же бумага переходила из рук в руки вплоть до того момента, как она аннулируется, когда кредитор, который получает обязательство в уплату, оказывается первоначальным должником, это обязательство подписавшим262. Именно ради того, чтобы гарантировать такую игру индоссаментов, сделалась всеобщей старинная практика платежных распоряжений, которая устанавливала ответственность «уступающих обязательство кредиторов вплоть до последнего должника». Эта подробность имеет свое значение, и в конечном счете слово assignation (платежное распоряжение) возобладает во всеобщем употреблении над словом cedule (обязательство). Один купец писал: «Я уплачу ассигнацией, как принято в нашем торговом обиходе»263.

Число французских купцов, зарегистрированных в Антверпене с 1450 по 1585 г.

Оно варьировало в ходе движения, почти совпадавшего с движением антверпенской торговли. (По данным в кн.: Coomaert Е. Les Francais et le commerce international a Anvers, II, 1961.)

Но эти гарантии торговой практики, дополненные обращением к правосудию, были не главным. Главным была крайняя простота системы и ее эффективность. Ее простота: случалось, что векселя, включенные в антверпенские операции, трансформировались в обязательства на предъявителя и тогда переходили из рук в руки. Что же касается эффективности, то их обращение разрешало (не институционализируя ее) важнейшую проблему, незаметно возникавшую, присутствовавшую с самого начала обменов: проблему учета векселей, иначе говоря, цены времени, платы за его аренду. Дисконт, каким он установится в Англии в XVIII в.264, был на самом деле возобновлением прежней практики. Ежели я покупаю или продаю обязательство, то обозначенная в тексте его величина не фиксирует ни его продажной, ни его покупной цены. Если я покупаю обязательство за наличные деньги, я оплачиваю его ниже его курса; если принимаю его в покрытие долга, то заставляю того, кто подписал обязательство, передать мне сумму, превышающую его кредит. Поскольку обязательство должно стоить ту сумму денег, что в нем оговорена на момент истечения срока, то по необходимости оно вначале стоит меньше, нежели при завершении [операции]. Короче говоря, речь идет тут о гибком режиме, который организуется сам по себе и распространяется вне традиционной системы векселя и банков. Заметим, что этот новый порядок имел хождение также в Руане, Лисабоне и определенно — в Лондоне, который в этом смысле будет наследовать Антверпену. Тогда как Амстердам и в начале своего успеха и на протяжении его останется связан с традиционной системой векселей.

Велик может оказаться также и соблазн отнести в актив Антверпена прогресс первого промышленного капитализма, бывший очевидным в нем и в других активных городах Нидерландов. Именно это делает в вызывающей симпатию и полной страсти книге Тибор Виттман265, но я опасаюсь, что он многим жертвует теоретическим правилам. Принес ли XVI в. новшества в этой области по сравнению с активностью Гента, Брюгге или Ипра, а особенно Флоренции, или Лукки, или Милана в предшествовавшие столетия? Я серьезно в этом сомневаюсь, даже если учитывать многочисленные постройки Антверпена, его ранний и опережавший другие города Европы урбанистический рост и если задержаться, вслед за Юго Соли, на таком необыкновенном дельцe, каким был Гильберт Ван Схонебекке. Получив около 1550 г. поручение построить городские стены, он организовал в некотором роде вертикально построенный трест, который поставил его во главе полутора десятков кирпичных заводов, громадных торфяных разработок, печей для обжига извести, лесных разработок, целой серии рабочих домов, что не мешало ему, работая по-крупному, обращаться и к предпринимателям-субподрядчикам. Он был самым крупным предпринимателем и получил наибольший профит от колоссальной перестройки Антверпена в период с 1542 по 1556 г. Но дает ли это нам право — а это соблазнительно — говорить о промышленном капитализме, о дополнительном цветке в венце Антверпена?

Вернем веку генуэзцев его масштабы и его значение

«Век» Антверпена был Веком Фуггеров; следующее столетие будет веком генуэзцев — по правде говоря, не столетие, но семьдесят лет (1557–1627 гг.) столь незаметного и столь усложненного доминирования, что оно долгое время ускользало от внимания историков. Рихард Эренберг заподозрил его существование в давней, но все еще непревзойденной, несмотря на свой возраст, книге (1896 г.). Фелипе Руис Мартин недавно придал ему его истинные масштабы в своей книге «Век генуэзцев» («El Siglo de los Genoveses»), публикацию которой щепетильность ученого, его неутомимая охота за неизданными документами задержали до сего времени. Но я прочел рукопись этой из ряда вон выходящей книги.

Генуэзский опыт на протяжении трех четвертей столетия позволил купцам-банкирам Генуи посредством управления капиталами и кредитами стать распорядителями европейских платежей и расчетов. Он стоит того, чтобы быть изученным сам по себе; то был определенно самый любопытный пример объединения вокруг некоего центра и концентрации, какой являла до того времени история европейского мира-экономики, который вращался вокруг почти что нематериальной точки. Ибо не Генуя была душой комплекса, но горстка банкиров-финансистов (сегодня сказали бы «транснациональная компания»). И это было лишь одним из парадоксов странного города, каким была Генуя, находившаяся в таких неблагоприятных условиях и, однако же, стремившаяся и до и после «своего» века пролезть к вершинам деловой жизни всего мира. Как мне представляется, она всегда и по меркам любого времени была по преимуществу капиталистическим городом.

«Завеса бесплодных гор»

Генуя с двумя ее «ривьерами», Западной и Восточной, — это очень небольшое пространство. По словам одного французского доклада, генуэзцы «имеют примерно тридцать лье вдоль побережья, начиная с Монако до земель Массы, да семь или восемь лье равнины в сторону Миланской области. Остальное — это завеса бесплодных гор»266. На море каждому из устьев крохотных речушек, каждой бухточке соответствовали либо гавань, либо деревня, либо деревушка — во всяком случае, несколько виноградников, апельсиновых рощ, цветы, пальмовые рощи под открытым небом, превосходные вина (особенно в Табии и в Чинкветерре), высокого качества масло, в изобилии имевшееся в Онелье, в Марро, в Диано и в четырех долинах Вентимильи267. «Мало зерна, мало мяса, хоть все сие и самого высокого качества», — заключал в 1592 г. Джованни Ботеро268. Для глаз и для обоняния — одна из прекраснейших стран в мире, рай. Приехать туда с Севера в конце зимы означало выбраться к живой воде, к цветам, к ликующей природе269. Но эти восхитительные места составляли всего лишь [узенькую] каемку, Апеннинский хребет, идущий на соединение с Альпами возле Ниццы, упорно выставляет свои «бесплодные» склоны, без леса, даже «без травы», и свои удивительные, высоко угнездившиеся бедные и отсталые деревни, где находились фьефы и вассалы-крестьяне генуэзской старой знати (Nobili Vecchi), крестьяне, охотно бывавшие и головорезами270. Простой карниз вдоль стены, Генуя, так рано ставшая современной, опиралась, таким образом на «феодальные» горы — и то был один из многочисленных ее парадоксов.

В самом городе не хватало места, участков для строительства; пышные дворцы были обречены с отчаянным упрямством расти в высоту. Улицы были столь узки, что только Новая дорога (Strada Nova) и улица Бальби (Via Balbi) допускали проезд карет271; в остальной части города приходилось передвигаться пешком или в портшезе. Места не хватало также и за стенами города, в близлежащих долинах, где строилось столько вилл. На дороге к предместью Сан-Пьер-д’Арена при выезде из Кампо-Мароне, рассказывает один путешественник272, «видишь дворец Дураццо, большое и богатое строение, каковое кажется превосходным среди полусотни других красивого вида дворцов». Полусотня: итак, даже в деревне правилом было жить дверь в дверь, локоть к локтю. За отсутствием места будут жить среди соседей. Тем более что нелегко было выбраться из таких крохотных уголков, настоящих носовых платков по размерам, но очень плохо друг с другом связанных. Чтобы призвать в Геную рассеянных по своим виллам дворян, ежели их присутствие было необходимо в Большом Совете, не было иного выхода, как отправить за ними одну из галер Республики!273 Да еще случалось, что на Генуэзском заливе устанавливалась и упорно держалась скверная погода. Проливные дожди, бурное и суровое море — то бывали адские дни и недели274. Никто тогда не выбирался из дома.

А в целом — плохо сконструированное, никогда не чувствовавшее себя непринужденно тело, страдавшее врожденной слабостью. Как себя прокормить? Как защититься от чужеземца? Рельеф местности, по видимости благоприятствующий обороне, делал город безоружным: в самом деле, нападающий, придя с Севера и преодолев горы, оказывался над городом. Когда на этих высотах появилась артиллерия, катастрофа была гарантирована заранее. Генуя будет беспрестанно уступать чужеземцу — под действием ли силы, добровольно ли или же из осторожности. Именно так сдалась она в 1396 г. королю Французскому275, а затем, в 1463 г., — герцогу Миланскому276. Во всяком случае, иноземец господствовал здесь слишком часто, в то время как Венеция, неприступная за своими водными преградами, впервые покорилась только в 1797 г., уступив Бонапарту. Таким образом 30 мая 1522 г.277 Геную захватили испанцы и их союзники — Nobili Vecchi — и город был подвергнут ужасающему разграблению, память о котором может затмить лишь разграбление Рима в 1527 г. Такая же драма произошла гораздо позднее, в сентябре 1746 г.; на сей раз это были сардинцы и австрийцы, без боя открывшие ворота Генуи, но зато обременившие чересчур богатый город реквизициями и поборами — то была современная версия военного грабежа278. Бесспорно, этих зарвавшихся победителей спустя три месяца изгнало мощное восстание генуэзского простонародья — энергичного и всегда скорого на руку279. Но итог еще раз оказался тяжким. Не защищаться, не иметь возможности защититься обходилось дорого: освобожденный город познал ужасающий кризис, эмиссия бумажных денег предопределила беспощадную инфляцию; пришлось восстановить в 1750 г. банк Сан-Джорджо (Casa di San Giorgio), который был упразднен. В конечном счете все устроилось, как и полагается: Республика овладела положением и вышла из неприятностей не путем сверхлегкого налога, каким она обложила капитал (1 %), но закрутив потуже гайки косвенного обложения предметов широкого потребления280, что вполне соответствовало генуэзской практике: еще раз удар пришелся по беднякам, по многочисленным.

Генуэзский порт (1485 г.). Картина Кристофора Грасси. Городской морской музей (Civico Museo navale) в Пелъи (Генуя).

Мы видим расположенный амфитеатром город, его высокие дома, его укрепления, арсенал, маяк у входа в порт, галеры и громадные караки.

Столь же уязвима была Генуя и со стороны моря. Ее гавань выходит в открытое море, которое не принадлежит никому, а значит, принадлежит всем281. На Западной ривьере опорным пунктом враждебных действий долгое время оставалась Савона, желавшая остаться независимой, и даже лежащие дальше к западу Ницца и Марсель282. В XVI в. без конца появлялись варварийские пираты, которых южный ветер гнал вокруг Корсики и вдоль генуэзского побережья, оборона которого была организована плохо. Но была ли она вообще возможна? У Генуи не было на службе Нашего моря (Mare Nostrum), каким была Адриатика на службе Венеции. Не было лагуны, которая защищала бы доступ к городу. В мае 1684 г. Людовик XIV приказал эскадре Дюкена бомбардировать его. Город на карнизе был идеальной мишенью. Повергнутые в ужас, «жители бегут в горы и оставляют свои обставленные полностью дома открытыми для грабежа»; воры воспользовались благоприятным случаем283.

Действовать вдалеке, вне своих пределов

Повторим: слабость Генуи была врожденной. Город и его владения могли жить, лишь прибегая к помощи внешнего мира. У одних приходилось просить рыбу, пшеницу, соль, вино; у других — солонину, дрова, древесный уголь, сахар. И так далее. Как только средиземноморские барки, латинские суда с припасами (bastimenti latini con viveri) больше не приходят, как только суда Северной Европы — из Сен-Мало, английские или голландские — не доставляют вовремя свой груз cibi quadragesimi, т. е. сельдь или треску для дней поста, возникают трудности. Так, во время войны за Испанское наследство, когда полно было корсаров, потребовалось вмешательство государства, чтобы город не умер от голода. Консульская переписка сообщает: «Вчера в сей порт пришли две барки, каковые сия Генуэзская Республика снарядила, дабы эскортировать мелкие суда; они пришли от берегов Неаполя, Сицилии и Сардинии и привели караван из сорока барок или около того, из коих семнадцать гружены неаполитанским вином, десять — пшеницей Романьи, а прочие — разными съестными припасами, вроде неаполитанских каштанов, сыров, сушеных фиг, изюма, соли и иных товаров такого же рода»284.

Правда, обычно проблемы снабжения разрешались сами собой: генуэзские деньги облегчали дело. Пшеница прибывала как бы сама по себе. Часто критиковали Magistrato dell’Abbondanza — род Зернового ведомства, каким располагала Генуя, как и многие другие города Италии, но которое не имело ни единого су дохода, ни единого джулио (giulio), а «когда оно должно делать запасы, оно делает займы у граждан, дабы затем продавать пшеницу в розницу, да так дорого, что оно на том не может нести убыток… каковой в противном случае пал бы на богачей… Так что за счет сего бедняк несет ущерб, а богач скорее оттого жиреет»285. И снова то была генуэзская манера. Но если у Abbondanza не было ни запасов, ни бюджета, так это потому, что обычно купцы устраивали так, что зерно в городе изобиловало. Генуя была портом перераспределения зерновых наравне с Марселем, соли — наравне с Венецией и снабжалась из самых разных районов Средиземноморья.