Чтение онлайн

В самом деле, после 1627 г. финансисты не остались без работы. Так как испанское правительство более не поддавалось прежней эксплуатации, генуэзские капиталы искали и нашли других клиентов: города, князей, государства, простых предпринимателей или частных лиц. Разобраться в этом позволяет недавняя книга Джузеппе Феллони337. Еще до разрыва в 1627 г. генуэзский капитал начал «колоссальное и радикальное перераспределение [своих] финансовых обязательств»338. С 1617 г. генуэзцы стали вкладывать капиталы в венецианские фондовые ценности. В Риме, где они вытеснили с XVI в. флорентийских банкиров, они участвовали в возобновлении папских займов во время создания в 1656 г. [банка] Монте Оро (Monte Оrо), первыми подписчиками на фонды которого были исключительно генуэзцы339. Первые помещения капитала во Франции относятся ко времени между 1664 и 1673 гг.340 В XVIII в. их инвестиции распространились на Австрию, Баварию, Швецию, австрийскую Ломбардию, на такие города, как Лион, Турин, Седан…341 Как в Амстердаме или в Женеве и с использованием той же политики посредников и комиссионеров, «промышленность» займов — такая, как о ней рассказывают «рукописные новости» и газеты, — заняла в Генуе место в повседневной жизни. «В прошлую пятницу, — записывал в 1743 г. один французский агент, — в Милан [который в то время принадлежал австрийцам] отправили на нескольких колясках с доброю охраной 450 тыс. флоринов, кои частные лица сего города ссудили королеве Венгерской [Марии-Терезии] под залог драгоценностей, о каковых уже была речь»342.

И объем капиталов, помещенных за границей, постепенно возрастал, как если бы старинная машина воспользовалась для ускорения своего движения скоростью XVIII в.; в миллионах банковских лир (lire di banco) (цифры округлены) он составил: 271 в 1725 г.; 306 в 1745 г.; 332 в 1765 г.; 342 в 1785 г.; при годовом доходе, выросшем с 7,7 млн. в 1725 г. до 11,5 млн. в 1785 г. Банковская лира, бывшая в Генуе расчетной монетой, с 1675 по 1793 г. соответствовала, не изменяясь, 0,328 г золота. Но к чему вести расчеты в тоннах золота? Лучше будет коротко сказать, что доход генуэзских заимодавцев в 1785 г. равнялся более чем половине приближенно подсчитанного валового дохода Генуи343.

Но как же интересно, что при новом расширении своих капиталовложений Генуя оставалась верна географическим рамкам былого своего великолепия! В противоположность капиталу голландскому и женевскому генуэзский капитал не завоевывал Англию, в то время как во Франции генуэзцы вкладывали свои капиталы широко (35 млн. турских ливров накануне Революции). Не происходило ли это оттого, что на Севере [Европы] католическая Генуя натолкнулась на сети протестантских банков? Или же скорее по причине старинных привычек, которые в конечном счете ограничивали мысль и воображение генуэзских деловых людей?344

В любом случае такой выбор привел генуэзский капитал к краху вместе с бесчисленными катастрофами, под тяжестью которых рухнул Старый порядок. Но в следующем веке Генуя вновь окажется в роли самого оживленного двигателя [развития] полуострова. При возникновении парового судоходства и во времена Рисорджименто она создаст промышленность, сильный современный флот, и «Банко д’Италиа» в значительной мере будет делом ее рук. Итальянский историк сказал: «Генуя создала итальянское единство» — и добавил: «к своей выгоде»345.

И возвращаясь к миру-экономике

Но реконверсия, а вернее, последовательные реконверсии генуэзского капитализма не привели Геную в центр мира-экономики. Ее «век» на международной арене закончился еще в 1627 г., может быть, в 1622 г., когда пришли в упадок пьяченцские ярмарки346. Если проследить хронику этого решающего года, создается впечатление, что венецианцы, миланцы и флорентийцы отмежевались от генуэзских банкиров. Быть может, они не могли сохранять свое сотрудничество с городом св. Георгия, не подвергая себя опасности? Быть может, Италия не была более способна оплачивать цену генуэзского первенства? Но, вне сомнения, и вся европейская экономика не в состоянии была выдерживать обращение бумажных денег, несоразмерное массе звонкой монеты и объему производства. Генуэзская конструкция, слишком усложненная и амбициозная для экономики Старого порядка, развалилась, отчасти сама собой, при европейском кризисе XVII в. Тем более что Европа тогда «качнулась» в сторону Севера, и на этот раз — на столетия. Характерно, что, в то время как генуэзцы, перестав играть роль финансовых арбитров Европы, перестали находиться и в центре мира-экономики, смену караула обеспечил Амстердам, недавнее богатство которого было построено (и это еще одно знамение времени) на товаре. Для него тоже наступит час финансовой деятельности, но позднее, и довольно любопытно, что это заново поставит те же самые проблемы, с какими встретился генуэзский опыт.

Глава 3

СТАРИННЫЕ ЭКОНОМИКИ С ДОМИНИРУЮЩИМ ГОРОДСКИМ ЦЕНТРОМ В ЕВРОПЕ: АМСТЕРДАМ

С Амстердамом1 заканчивается эра городов с имперскими структурой и призванием. «То был последний раз, — писала Вайолет Барбур, — когда настоящая империя торговли и кредита существовала без поддержки современного объединенного государства»2. Интерес этого опыта состоит, следовательно, в его расположении между двумя сменившими друг друга фазами экономической гегемонии: с одной стороны, городa, с другой — современные государства, национальные экономики, имевшие в качестве отправной точки Лондон, опиравшийся на Англию. В центре Европы, кичащейся своими успехами и к концу XVIII в. обнаруживавшей тенденцию сделаться всем миром, господствовавшая зона должна была расти, чтобы уравновесить целое. Одни или почти одни города, недостаточно опиравшиеся на близлежащую экономику, которая их усиливала, вскоре не будут иметь достаточного веса. Эстафету примут территориальные государства.

Возвышение Амстердама, продолжившее старинную ситуацию, совершилось, что довольно логично, по старым правилам: один город стал преемником других, Антверпена и Генуи. Но в то же самое время Северная Европа вновь обрела преимущество над Южной, на этот раз окончательно. Так что Амстердам сменил не один только Антверпен, как это столь часто утверждают, но Средиземноморье, еще преобладавшее во время генуэзской интермедии3. Место богатейшего моря, украшенного всеми дарами и преимуществами, занял океан, долгое время бывший пролетарием, все еще плохо используемым, океан, которому до сего времени международное разделение задач отводило самые тяжелые и наименее доходные работы. Отступление генуэзского капитализма, а за ним — Италии, подвергшейся атакам разом со всех сторон, открыло дорогу торжеству мореплавателей и купцов Северной Европы.

Победа эта, однако, свершилась не в один день. Так же, как и упадок Средиземноморья и самой Италии, происходивший последовательными этапами, которые медленно добавлялись один к другому. С наступлением 70-х годов XVI в. английские корабли стали вновь проникать во Внутреннее море. С наступлением 90-х годов пришла очередь кораблей голландских. Но средиземноморские нефы, саэты, марсилианы или карамусалы от этого не исчезли. Чтобы вторжение северных перевозчиков приносило плоды, требовалось, чтобы перевалочные пункты Северной Африки, порты Ливорно и Анконы, левантинские гавани были открыты для них и освоены, чтобы богатые города Средиземноморья приняли услуги вновь пришедших, согласились их фрахтовать. Потребовалось также, чтобы англичане заключили свои капитуляции с Великим Государем*CA в 1579 г. (что нидерландцы проделают лишь в 1612 г.). А сверх того нужно было, чтобы сукна, холсты и прочие промышленные изделия Севера проникли на средиземноморские рынки, изгнали с них традиционно там присутствовавшие местные продукты4. Еще в начале XVII в. Венеция с ее высококачественными сукнами господствовала на левантинском рынке. Значит, необходимо было занять место Венеции и других городов. И наконец, добиться, чтобы мало-помалу ослабла гегемония генуэзского кредита. Именно эти процессы, более или менее быстрые, предполагал подъем Амстердама, который, в отличие от Антверпена, больше уже не вернет первенства экономикам Внутреннего моря.

Генеральные Штаты Соединенных Провинций, собравшиеся в Амстердаме в 1651 г. с соблюдением всего церемониала, присущего суверенному государству.

Соединенные Провинции у себя дома

Современники почти ничего в этом не поняли. Будучи, как всегда, невнимательны к длительным предшествующим процессам, они внезапно обнаружили величие Нидерландов, когда оно уже было достигнуто и ослепляло. Сразу никто не мог понять внезапный успех, блистательный взлет, неожиданное могущество столь малой страны, в некотором роде совершенно новой. И всякий говорил о «приводящей в изумление» легкости, о «секрете», о голландском «чуде».

Ничтожная территория, бедная природными ресурсами

Соединенные Провинции — всего лишь крохотная территория, не большая, чем королевство Галисия, скажет в 1724 г. один испанец5; меньше половины Девоншира, повторит гораздо позже Тюрго6 вслед за англичанином Такером. «Весьма малая страна, — пояснял уже посол Людовика XIV в 1699 г., — занятая со стороны моря бесплодными дюнами, подверженная с сей стороны, как равно и со стороны рек и каналов, коими она пересечена, частым наводнениям и пригодная разве что для пастбищ, каковые составляют единственное богатство страны. Того, что произрастает там, пшеницы и прочих зерновых, недостаточно, чтобы прокормить сотую долю ее жителей»7. «Даже для того, чтобы прокормить своих петухов и кур», — иронизировал Дефо8. «Все, что производит Голландия, — утверждал в 1697 г. другой информатор, — это сливочное масло, сыр и земля, пригодная для изготовления посуды»9. Очень серьезный испанский экономист Устарис пояснял в 1724 г.: «Половина сей страны состоит из воды или из земель, кои ничего не могут произвести, и ежегодно возделывается только четверть [земель]; так что некоторые писатели утверждают, будто урожая сей страны едва хватает для покрытия четверти ее потребления» 10. «Голландия — страна неблагодарная, — заходит еще дальше автор одного письма, относящегося к 1738 г. — Это земля, плавающая на воде, и луг, затопленный три четверти года. Сия земля столь крохотна и столь ограниченна, что не смогла бы прокормить и пятую часть своих обитателей»11. Аккариас де Серионн, могущий быть хорошим судьей в этих вопросах, без колебания утверждал в 1766 г., что Голландия (понимай: Соединенные Провинции) «никогда не располагала чем накормить и во что одеть четверть своих подданных»12. Короче говоря, страна бедная: мало пшеницы (и невысокого качества), мало ржи, мало овса, мало овец, нет виноградников, разве что иной раз на укрытой от непогоды стене деревенского дома или в саду, и никаких деревьев, если только не возле амстердамских каналов или вокруг деревень. Зато — луга, много лугов, которые «к концу октября, а иногда ноября начинают покрываться водами, каковые вздымаются ветрами, бурями и постоянными дождями… Так что во множестве мест усматриваешь лишь плотины, колокольни и дома, кои кажутся выступающими из большого моря»13. Дожди, выпавшие зимой, будут откачаны «весной посредством мельниц»14.

Для человека Средиземноморья все это было странным до абсурда. Флорентиец Лодовико Гвиччардини писал в 1567 г.: «Земля низкая, все реки и крупные каналы текут между дамбами, так что текут они не на уровне земли, и во многих местах с крайним удивлением видишь воду выше земли»15. Для путешественника, приехавшего из Женевы два века спустя, в 1760 г., «все искусственно в провинции Голландия, вплоть до страны и самой природы»16. Испанский путешественник Антонио Понс (1787 г.) заявит даже: «Более воображаемая и поэтическая, нежели реальная!»17