Чтение онлайн

Я окидываю взглядом плотные ряды общественности, нет ли кого с нашего завода. Как же, есть, конечно. Дружный коллектив ордена Красного Знамени завода "Электрик" не мог пройти мимо того вопиющего факта, что в их славной заводской семье завелась плесень. Вон там, возле прохода, восседает товарищ Бодров, секретарь парторганизации завода. Как же вы проморгали меня, товарищ Бодров? Недоглядели, недовоспитали… А вы помните, товарищ Бодров, при каких обстоятельствах мы с вами познакомились? Очень интересные обстоятельства, не правда ли?

А дело было так. Как известно, слон, поднимая советское сельское хозяйство, получил грыжу. И, хотя в сельском хозяйстве России занято в пять-шесть раз больше людей, чем в США, без помощи горожан оно обойтись не может. Каждую осень полчища ученых и инженеров идут по полям за картофелеуборочными машинами и, в зависимости от степени своей сознательности, подбирают неубранную картошку или легким движением ноги втаптывают ее глубоко в рыхлую почву, чтобы не была видна бригадиру.

В один из сезонов я и Бодров, который был тогда секретарем партбюро конструкторского отдела "Электрика", попали на одно картофельное поле. Состав бригады "Электрика" был таким: евреев было около половины, евреек почти не было. Нееврейская мужская половина состояла из беспробудных алкашей, которые вечером пили, утром опохмелялись, а днем отлеживались в кустиках возле картофельного поля. Если бы я сказал, что среди них не было антисемитов, мне бы все равно никто не поверил, поэтому я молчу.

В нашем помещении, где среди нескольких десятков парней жил и Бодров, также имелся представитель племени непросыхающих алкашей. Однажды вечером он был в плохом настроении, и его мутный взгляд уперся в моего соседа Женю Фрадкина, скромного, работящего еврейского парня. Повинуясь инстинкту, алкаш привязался к Жене, сообщив ему на хорошем русском языке то, что он думает о Жене в частности и о евреях вообще. Женя тоже повиновался своему инстинкту не дразнить гусей и молчал. Молчали все евреи. Молчали все неевреи, в том числе секретарь партбюро Бодров. Обычная история, одна из тех, которые делают толстокожих евреев еще более толстокожими, а тонкокожих превращают в сионистов.

Я проворочался всю ночь. К утреннему подъему моя койка была уже заправлена, я был одет и умыт. Пока происходило утреннее шевеление, я обежал бараки и предупредил всех, особенно евреев, чтобы завтракали быстрее – сразу же после завтрака в нашей секции назначено собрание: произошло ЧП.

Сам факт проведения собрания утром перед работой уже ЧП. Любознательность привела в нашу секцию даже тех, кто никогда не посещает собраний. Люди сидели по нескольку человек на койках, стояли в проходах.

Перед началом я подошел к Бодрову и довел до его сведения, что люди решили собраться в связи с вчерашним инцидентом, и, естественно, ожидается, что он скажет несколько слов. После этого я обратился к собравшимся, рассказал о вчерашнем случае и добавил, что есть предложение строго наказать виновного за нарушение советской конституции и Уголовного кодекса, в котором предусмотрено наказание за разжигание национальной вражды. За мной выступил Бодров и промямлил несколько слов о том, что "нехорошо получилось". Несколько комсомольцев, профессиональных выступателей, сразу же автоматически осудили виновного и горячо поддержали предложение о наказании. Проспавшийся алкаш взял слово, публично раскаялся, подверг сам себя острой критике, публично попросил прощения у Жени и обещал больше так не поступать.

Собрание закончилось, и несколько дней после него еще шуршали кулуарные разговоры по этому поводу. Необычная тема собрания не давала покоя ни евреям, ни русским.

– Ну, кажется, начали, наконец, борьбу с антисемитизмом, – рассуждали евреи.

– Что ж это творится, теперь и слова не скажи, – не могли понять происходящего антисемиты.

Я думаю, что никто, в том числе Бодров, так и не понял, что произошло. Любое собрание в СССР собирается только по инициативе сверху, с заранее известной повесткой дня, с заранее назначенным ведущим и выступающими "для затравки", с заранее составленным решением. Именно поэтому мое "самозванное" собрание прошло без сучка без задоринки. Именно поэтому все дружно наседали на виновного, а он, как положено, каялся. Краткое выступление Бодрова тоже было в общей струе и показывало всем присутствующим, что собрание происходит по всем правилам.

Используя такие бюрократические перлы русского языка, как: "возникла необходимость обратить внимание", "было предложено созвать собрание", "есть точка зрения строго осудить", я надежно замаскировал незаконный характер собрания. Понял ли Бодров в конце концов, что произошло?

С тех пор прошло более полутора лет, и вот мы снова встретились. И каждый поднялся на ступеньку, идя по пути, который выбрал. Я сидел на первой скамье в загородке для обвиняемых на сионистском процессе. Он, уже секретарь парторганизации всего завода, расположился среди представителей общественности, готовый "от всего сердца" приветствовать расправу надо мной. А ведь именно ему случай позволил увидеть, откуда и почему появляются сионисты.

Именно он мог бы пойти в райком, обком, ЦК партии и сказать:

– Пока есть антисемитизм, сионисты будут рождаться ежедневно, ежечасно и в массовом количестве.

Он мог бы сделать это в двадцатых годах, может быть, в начале тридцатых, но не сегодня.

Бодров сидел возле прохода и смотрел на загородку для обвиняемых. Он будет сурово осуждать и единодушно одобрять. Правила игры в зале суда и на том собрании в колхозе – одни и те же.

* * *

Между тем суд (будем применять для краткости общепринятый термин) начался. Судья Нина Исакова, получившая после нашего процесса звание заслуженного юриста РСФСР, села в кресло и властно осмотрела арену действия: весь ли реквизит театрального действа на месте? Девять сионистских прихлебателей на месте, за загородкой. Девять адвокатов, из которых шесть – тоже евреи, на месте, перед загородкой. Пойди пойми, что в голове у этих шести, может быть, то же, что у этих девяти… Но они будут участвовать в постановке в соответствии со своими ролями, в этом судья Исакова убеждена. Она переводит свой взгляд дальше, в глубь зала. Родственники подсудимых… хлопать не будут, но и мятеж не поднимут. У каждого работа. У каждого дети. Да и сталинская прививка еще действует. Взгляд Исаковой лениво проходит по сплоченным шеренгам хлопателей: эти готовы, можно начинать.

Добрый век отделяет наш околосамолетный процесс от суда над Катюшей Масловой, как описал его Лев Толстой в "Воскресении", но как схожи обе судебные процедуры! Почти никакого отличия.

Происходит отождествление обвиняемых, тех ли привезли. Советский суд – он справедлив. Сегодня уже невозможны рецидивы сталинских времен, когда, даже после обнаружения ошибки, все же судили фактически арестованного – некогда было начинать все заново. Весь зал видит: привезли тех, кого надо – все по закону.

Ваше отношение к обвинению? Признаете ли вы себя виновным? Формально обвиняемый не связан своими показаниями на предварительном следствии, хотя он прекрасно помнит бесконечный рефрен следователя об "искренних признаниях и чистосердечном раскаянии" и понимает, что чем больше он признает, тем меньше получит. Но… Но всякое бывает. Может найтись и такой "умник", который, признав все на предварительном следствии, вдруг на суде от слов своих откажется и, неровен час, еще заявит, что лживые показания им даны по принуждению. Против этого есть лекарство. Для чего дано судье Исаковой ее социалистическое правосознание? Для того, чтобы не заблудиться в густом юридическом лесу. И, хотя судоговорение по закону для того и существует, чтобы подтвердить или опровергнуть выводы предварительного следствия, судья Исакова в данном случае не поверит судоговорению. Дни этого самого говорения, все результаты поединков с участием прокуроров, адвокатов, свидетелей и обвиняемых она просто аннулирует, как будто их и не было. Она определит твердо и однозначно: верить предварительному следствию. Если же все наоборот, и обвиняемого, отрицавшего все на предварительном следствии, наконец, к началу суда сломали дружными усилиями следователя и адвоката, и он признал в суде свою вину, в этом случае судья с удовольствием поверит ему. Почему бы и не поверить хорошему человеку?

* * *

Сказывается наша полная изоляция друг от друга во время следствия, психологическое давление и юридическая безграмотность при наличии адвокатов. На вопрос о признании вины ответы самые разные. От полного признания вины до полного непризнания, со всевозможными оттенками и нюансами. Секретарь суда Логвинова, с которой я учился когда-то вместе в юридическом институте и которая и в то время отличалась железной беспринципностью, знает свое дело крепко. Если обвиняемый говорит,, что он признает себя виновным только в фактах, которые ему инкриминируются, то каждому ясно, что таким образом он отрицает юридическую оценку этих фактов, т. е. свою вину по соответствующей статье Уголовного кодекса. Каждому – но не Логвиновой. В протоколе судебного заседания появляется отчерк – "признал". Если кто-то признает себя виновным частично – а обычно это значит то же: согласие с фактами, но не с квалификацией – Логвинова, возможно, напишет слово "частично". Ибо на юридическом языке значение слова "частично" – другое: обвиняемый согласен с юридической квалификацией, но отрицает часть фактов.