Чтение онлайн

Миша Коренблит – единственный из девяти, кроме меня, кому предъявлено обвинение в измене родине в форме подготовки к захвату самолета. Он признал себя виновным по этой статье частично: мол, верно, готовился, а потом раздумал и отказался. То есть, факты верны, квалификация – нет. Думаю, Логвинова прекрасно поняла, что имел в виду Миша. Уверен, что она записала ему в протокол: "вину свою признал", и, может быть, добавила: "частично". А ведь суд происходил после того, как к услугам обвиняемого Коренблита была предоставлена юридическая помощь адвоката Ю. Н. Бузиниера. Лицо еврейской национальности Ю. Н. Бузиниер прекрасно знало, что в действиях Миши Коренблита был стопроцентный добровольный отказ от преступления, что означает освобождение от наказания, но, на всякий случай, "забыло" сообщить об этом своему подзащитному…

Судья приступает к чтению обвинительного заключения, составленного старшим следователем по особо важным делам следственного отдела УКГБ при совете министров СССР по Ленинградской области подполковником Меныпаковым и утвержденного начальником отдела полковником Барковым и начальником управления генерал-лейтенантом Носыревым. Обвинительное заключение по делу № 15 будет похоже на приговор по этому же делу, как два стула одного и того же мебельного гарнитура – лишь опытный столяр различает их. Почему судьи почти механически переписывают при вынесении приговора обвинительные заключения, составленные органами КГБ? Ведь это – неопровержимая улика предопределенности приговора. Даже опытный школяр, переписывая контрольную у товарища, меняет порядок слов. Можно ли объяснить это тривиальной ленью судей? Я не знаю. Спросите меня что-нибудь полегче. Исакова читает уже около часа и начинает хрипеть. Если кто-то из слушателей был еще способен следить за ходом чтения, то он мог заметить, что обвинительное заключение составлено по всем правилам драматургии социалистического реализма: вступление и завязка, кульминация враждебной деятельности сионистских прихлебателей и плачевный для них эпилог. Сомкнутые ряды хлопателей, насупившись, пытаются вникнуть, что же мы наделали. И в их уши начинает литься:

"В ноябре 1966 года в силу сионистских убеждений Бутман, Могилеве? и Дрейзнер вошли в преступный сговор со своими единомышленниками Черноглазом и Шпильбергом (арестованы по другим делам) и создали в Ленинграде подпольную антисоветскую сионистскую организацию, разработали ее структуру, программу и устав и определили задачи организации, направленные на пропаганду сионистской идеологии, клевету на международную и Национальную политику советской власти, а также на разжигание эмиграционных настроений среди лиц еврейской национальности и склонение их к выезду в Израиль".

Хлопатели не могут точно понять, что мы натворили, но им ясно, что что-то крупномасштабно жуткое. Ключом к нашему обвинению является площадно-ругательное слово "сионизм". В отличие от царской России, сионизм не объявлен в СССР вне закона и в Уголовном кодексе не упоминается, но частым газетным повторением он введен в категорию чего-то страшного и запретного. Что это такое конкретно, простой советский антисоветский человек не знает.

Для нас, сидящих на скамьях подсудимых, вся эта словесная игра звучала бы смешно…Это напоминало бы ситуацию, когда на собрании зверей обвинили бы хищника верблюда в том, что он в антизверских целях отрастил два горба. При неоднократном повторении словосочетания "хищник верблюд" звери научились бы абстрагироваться от того факта, что верблюд на их глазах пощипывал колючки. А если принять во внимание, что у зверей всегда хватает поводов быть недовольными и объект недовольства им указан, то почему бы и не излить все, что накопилось, на этого гада-хищника-верблюда? Кроме того, действительно, зачем верблюду два горба? Почему остальные звери могут обойтись вообще без горбов, а у верблюда сразу два? Ясно, что в преступных целях. А если верблюды объединяются в организацию, то надо начинать бить верблюдов и спасать Россию.

Хлопатели насупили брови и развели ладони.

Все новое – хорошо позабытое старое. Все, что будет, уже было. Если бы хлопатели напрягли память, то без труда вспомнили бы, что в 1948 году, например, когда страна советов поддерживала Израиль, ругательство "сионизм" не употреблялось. Зато было в ходу другое ругательство – "гандизм". Сталинская доктрина признавала тогда только один путь перехода от загнивающего капитализма к благоухающему коммунизму – вооруженную борьбу. В соответствии с этой доктриной шли бои в джунглях Бирмы, Вьетнама и Филиппин. А индусы уперлись. Ведомые Ганди, они не желали сопротивляться злу насилием. И тогда "гандизм" был объявлен в СССР ругательством.

Но вот Сталина вынесли из Кремля ногами вперед и положили в Мавзолей. Затем его же вынесли из Мавзолея и закопали в сыру землю на нейтральной полосе между Кремлем и Мавзолеем. Началась хрущевская эра гибкой доктринизации. Были признаны законными оба метода перехода: вьетнамский и индийский. Где как получится – важен результат.

Ругательство "гандизм" было молча выведено из употребления, и хлопатели благополучно его забыли, как забыли они страшного врага Советского Союза – империалистическую Малайзию, как только она была пожизненно реабилитирована после изменения политического строя в Индонезии – ее сопернице. Придет час, захиреет арабо-израильский конфликт, и уже не будет возможности ловить рыбку в мутной ближневосточной водичке. И забудут хлопатели ругательство "сионизм". И верблюд перестанет быть хищником.

Исакова окончательно утомилась. Она передает обвинительное заключение секретарю. Настала ее очередь хрипеть.

Во вступительном анализе внутреннего и международного положения, на фоне которого возникла наша организация, звучит мотив, который я слышу впервые: "Опасность деятельности сионизма усугубляется наличием у некоторой политически незрелой части населения социалистических государств националистических, сионистских настроений". Это сквозь-зубное бормотание равносильно признанию, что не все в порядке в королевстве датском. Через полвека после победоносного октября и последующих хирургических операций по физическому удалению раковой опухоли, жив курилка-сионизм и является идеалом не одиночек, а "части населения".

Что касается "политической незрелости" сидящих на скамьях подсудимых, то даже политически зрелые представители общественности в зале понимают, что это – стопроцентная туфта. Молодые парни с отличными производственными характеристиками. Ни один не судился в прошлом. Ни один не ведет паразитический образ жизни – все работают. Что касается образования, то, как говорится, дай Бог каждому. У всех – высшее. Юрист. Аспирант-математик. Три инженера. Физик – кандидат наук. Архитектор. Два врача.

Наконец голос секретаря перестал дребезжать. Исакова объявляет перерыв. После перерыва – мое слово.

Я встаю. Страшно волнуюсь, ибо из-за проклятого Иконникова совершенно не готов. В зале оглушительная тишина. В меня уперлись сотни взглядов: судьи, адвокаты, хлопатели, родственники. Ребята сидят за спиной – их я не вижу. Мое выступление – первое, и на мне страшная ответственность. Не знаю, как начать. Проклятый Иконников, даже сейчас я не могу полностью отключиться от мысли о предстоящей драке.

Мне предъявлено два главных обвинения. Первое – соучастие в измене родине в форме организаторской деятельности по подготовке захвата самолета и группового побега из СССР (ст. 17 – 64-а УК РСФСР). Второе – антисоветская агитация и пропаганда (ст. 70 УК РСФСР). Есть в моем букете еще две статьи. Ст. 72 УК РСФСР – автоматический придаток к статье об антисовесткой пропаганде и агитации в случае, если в ней совместно участвуют два человека и более. Санкции по этой статье те же, что и по основной статье обвинения. Четвертая статья моего обвинения – заранее не обещанное укрывательство преступления (ст. 189, ч. I УК РСФСР). Эта статья относится к укрыванию ленинградцами узлов копировально-множительного аппарата, которые были сняты с машин членами нашей организации в Кишиневе, направлены в Ленинград и стали основой проекта "Катер" – плана создания собственной копировально-множительной машины. Санкции по этой статье были пустяковыми по сравнению с тем, что ждало меня по статье об измене родине. С юридической точки зрения квалификация не вызывала у меня возражений и я признал себя по ней полностью виновным.

Гораздо сложнее обстояло дело по двум первым статьям. Из девяти обвиняемых измена родине вменялась только мне и Мише Коренблиту. Виновным по этой статье я себя не признал, ибо, к счастью, вспомнил из курса уголовно-процессуального права об институте добровольного отказа от преступления. После получения отрицательного ответа из Израиля в моих действиях были все элементы добровольного отказа, причем, по закону, не имело значения, отказался ли я по собственной инициативе, или под чьим-то влиянием. Факт отказа под влиянием позиции Израиля имел только моральный характер и не мог повлиять даже на тяжесть наказания, так как при добровольном отказе полностью исключается ответственность за совершение приготовительных действий.