Чтение онлайн

«Ты боялся за Наташу… За Юру… За дом… Не хотел рисковать…»

Что за ложь?! Про Наташу я в тот момент вообще не думал. Стоял как пень и ничего не делал, оцепенев от липкого страха, который полностью завладел мною. И я ему подчинился, не сделав даже попытки побороть его.

Что такое?

Да, теперь, пожалуй, я не был рабом Перца. С появлением дома у меня появилась свобода, правда, наверное, до первой встречи с ним, кто знает… Сейчас Перец меня не увидел. Зато я стал своим собственным рабом. Или рабом страха, как угодно!

«Миха, да ты предатель! — думал я, шагая по таявшему снегу, по блестящим на солнце ручейками — и они меня теперь не радовали. — Ты им стал, ничего не делая…» Пусть это был не мой друг, а Володька, которому я нисколько не симпатизировал, и вообще после того случая со сторожем, я его сторонился, — сейчас мне было так паршиво, будто я предал своего самого лучшего друга.

Володьку ли я предал?!

Ночью мне не спалось. Я вертелся так, будто в постели у меня было сотни колючих камешков, мне хотелось спать, и утром надо было просыпаться и идти на уроки, а уснуть я не мог. Кот урчал в ногах, сладко так и беззаботно, а на сердце у меня было тяжело, и мысли вертелись всякие разные.

После того, как я увидел Перца в бинокль на башне — я размышлял над тем, сможет ли он как-нибудь навредить мне или Наташе, бабушке, Юре, если узнает, где я живу? И пришёл к выводу, что буду стараться не встречаться с ним, а если вдруг такое случится — ничего не скажу… Да и у Юры друзья есть, и сам он — сильный…

Почему, почему он уехал?! Да если бы он был здесь, случилось ли такое?

«Да что ты его-то винишь! — упрекнул я себя. — Стоял и смотрел, как Вовку бьют кто? Ты! И ничего не сделаешь уже…» Совсем ничего?

Это я прошёл мимо человека, на которого напал бандит. Почему Юра остановился и помог, а я — нет? Почему Артабан не прошел мимо, когда торопился встречать Бога? Казалось бы, что может быть важнее, а он остановился и помог… И не испугался ни воинов с мечами, когда спасал маленького ребенка, ни тех, что тащили девушку в рабство, ни землетрясения, он не боялся даже потерять дом! Почему Кирилл, не боясь угроз, защищает Петьку, с которого хулиганы, как и с меня, трясут деньги?

А я стою и смотрю…

Я снова заскрипел диваном.

Ответ был один — простой и ясный, как день: потому что я трус.

Что делать теперь?!

Мне было так горько, словно это я избил Володьку. Даже нет, наверное, ещё хуже. Мне хотелось плакать, и я не мог, да как же мне хотелось остановить время и вернуть тот миг, чтобы, чтобы…

Что, Миха, вступился бы ты тогда, или снова бы струсил?! Какую же, выходит, можно сделать подставу, ничего не делая, не двигаясь, не шевелясь. Предать себя и того, кто рядом, кого нужно бы защитить…

Где-то я слышал такую фразу.

Молчанием предаётся Бог.

Значит, я предал Бога?!

Это было невыносимо. Я встал, на цыпочках, стараясь никого не разбудить, прошёл на кухню, налил себе из крана воды и залпом её выпил. Потом с минуту поразглядывал магнитики на мирно гудящем холодильнике и ушёл в комнату. Уткнулся носом в подушку и заснул без снов.

Только под утро мне приснился короткий мутный сон. Я лежал там, на мокром снегу, а меня бил Перец. А неподалёку стоял Володька и смотрел на меня, и что-то говорил даже — не разобрать, что. Я хотел крикнуть Володьке: «Ну чего ты стоишь?!» — и проснулся. За минуту до будильника.

Весна вступала в свои права, каждый день количество снега уменьшалось, и весело падали капли с сосулек нашего подоконника. А у меня на сердце было тягостно. Дни тянулись одинаковые, серые, бесцветные. Школа, дом, уроки, школа… Разговаривать не хотелось ни с кем, и я засел за уроки, чем вызвал несказанное удивление Наташи и радость учителей. Но когда я оканчивал делать домашнее задание — снова возвращалось чувство вины, тяжёлое, как гудрон, в который вляпаешься однажды и потом долго не можешь очиститься…

Никуда от него не денешься, от этого чувства. От Перца можно спрятаться, а от него — нет, потому что оно внутри тебя, и ноет, ноет, словно болит что-то.

Наверное, так сильно и долго может болеть только душа.

Если бы я знал раньше, что это такое! Что хуже: заступиться и получить сдачи или всё время — днём и ночью — маяться от угрызений совести? Когда знаешь, то можно сравнить, сейчас я знаю — что это такое, и не хочу больше…

Не могу больше!

Выходит, Славка, когда говорил про то, что эта боль, она хуже физической — знал, откуда? У него у самого такое было?! И что же он делал? Спросить бы его, а он уехал, нет его рядом, и Юры нет, некого спросить…

С Володей с тех пор мы общаться перестали.

В понедельник я рисовал контурные карты по истории, вспоминая, что ведь были такие дни в моей жизни, когда мне было страшно выходить последним после уборки в комнате, понимая, что сейчас меня могут схватить и оттащить в подсобку — для очередной разборки, и никто не заступится. Или когда я шёл по коридору и вдруг встречался с Перцем, и всё оседало куда-то вниз от одного его взгляда… Я боялся его угроз, учился каким-то приемам самозащиты, дрался, потом боль проходила… до новой встречи с ним…

Сейчас я живу спокойно.

Но разве я знал, что самое страшное, это когда ты с разбегу встречаешься с самим собой и узнаешь, какой ты есть на самом деле? И от этого никуда не денешься, как и от того, что ты сделал… или не сделал.

Я бросил карандаш, отодвинул карты и, опустив голову на руки, закрыл глаза. Как же я устал… Такое чувство, будто оступился и попал в болото, и с каждым днём эта трясина засасывает, а я барахтаюсь без толку и выбраться не могу… Внутри всё комкалось и бурлило, и от этого сегодня вот я сердито ответил на Наташину просьбу сходить в магазин за кормом для кота; ответил — и помрачнел. Она ничего не сказала, только вздохнула, а я увидел её глаза — большие такие, грустные. Она же не виновата! Зачем я так… Она ведь тоже скучает по Юре, и пузико у нее уже видно, тяжело наверное… А тут ещё я… счастье привалило… Тьфу!

Внезапно и отрывисто зазвонил телефон в соседней комнате. А через несколько минут вошла бабушка, и предложила запустить «скайп» на компьютере — звонил Юра. Забыл сказать, что маленький компьютер он забрал, а ноутбук лежал на столе в большой комнате.

Как же я обрадовался, увидев Юру! Сердце подпрыгивало от радости, хоть с экрана он казался совсем незнакомым — строгим, подтянутым, только лишь глаза были его: весёлые, смеющиеся карие глаза…

— Миш, как ты?

— Я? Нормально, — откликнулся я и осёкся — и здесь мои переживания не давали покоя. — Юр, а ты когда-нибудь чего-нибудь боялся?