Время новой погоды
Шрифт:
4. Кучка притворщиков
Это была эпоха, когда само время могло сорваться с катушек и с дребезгом двинуться вперед или назад – куда придется. Эпоха, когда любой момент настоящего оказывался ненадежным, становился как бы полупрозрачной пленкой, в которую незаметно, словно вдруг образовавшаяся грыжа, могли впучиться другие моменты. Во время не столь давней атаки американских вооруженных сил на остров Аруба произошел внезапный разрыв в истории, в результате чего на некоторое время у берегов острова появился весьма внушительный флот Испанской армады [5] . Это привело к тому, что находящиеся там американские войска отказались от самой идеи войны и отошли к столице Арубы, где устроили всеобщий пьяный кутеж и импровизированный чемпионат по игре в бильярд.
«Бильярд гораздо интереснее, чем боевые действия, – цитировала островная газета слова бывшего командующего флотом. – Вы только представьте, сколько времени я потерял зря за годы сражений!»
Но сами временные штормы были куда хуже. Ребенком Ронда всегда раньше других чувствовала приближение этих аномалий. Все ее тело охватывали странные ощущения: она всегда испытывала их, перед тем как начинался временной шторм, – будто печень ее выдвигается вперед, а селезенка отходит назад, в то время как остальные органы группируются в два отдельных лагеря, следующих каждый за своим лидером. Подкатывала волна ностальгии, за ней следовала волна предчувствий… и вдруг, неожиданно и обязательно, наступал прошлый вторник. Потом – будущий вторник. Ронда ненадолго начинала чувствовать себя девяностолетней старухой с костями хрупкими, как фарфор. Затем под окном проходили легионы викингов, вздымая клубы пыли. Странный аэрокосмический аппарат, формой напоминающий пылесос, проносился над головами, заставляя викингов вопить и грозить мечами небесам…
– Мам! – кричала тогда матери Ронда. – Опять временной шторм идет!
5
Испанская (Непобедимая) армада – флот из 129 кораблей, несший ок. 20 тыс. солдат, был послан испанским королем Филиппом II для завоевания Англии в 1588 г.; потерпел поражение от значительно меньшего английского флота.
Первая кампания Ронды по организации протестной акции была предпринята ею, когда в возрасте восьми лет она устроила сидячую забастовку в школьной столовой – в знак протеста против неумеренного использования работниками школьной кухни консервированного зеленого горошка. Она на всю жизнь запомнила свой триумф в тот момент, когда директор школы вошел наконец в сумрачный обеденный зал и объявил жующим пузырчатую жвачку, плюющимся и запускающим бумажные самолетики забастовщикам:
– Ладно. Больше не будет вам консервированного горошка. Никогда. А теперь возвращайтесь в свои классы!
Прошло, однако, не так уж много времени, прежде чем Ронда взялась за более крупные проблемы. Правительственный контракт на шахтные работы по изысканию не замеченных ранее резервов времени на островах Американского Самоа (эти резервы, как утверждалось, сохранились главным образом потому, что в течение многих веков существовали вне основных потоков истории) пришлось похерить, после того как тысячи школьников, организованных Рондой, улеглись на землю так, что их тела образовали слова лозунга «ОСТАВЬТЕ ВРЕМЯ В ПОКОЕ!» и преградили дорогу движущимся бульдозерам. Это событие вынесло островные территории на первые полосы газет по всей стране – всего лишь второй случай за всю историю нового времени: первый, кстати говоря, произошел за несколько лет до этого, когда отец Ронды был назначен Первым Афро-Американским Губернатором Американского Самоа. Отец Ронды, Джонсон Е. Джефферсон, стремившийся получить уже привычный доход от передачи правительственного контракта местным подрядчикам, после этой акции протеста не разговаривал с дочерью целый месяц.
Однако надо сказать, что молчание было для Ронды давно привычным и хорошо знакомым делом. Девочка произнесла первые в своей жизни слова, лишь когда ей исполнилось четыре года. Заговорила так поздно, что врачи и психологи, обследовавшие ее, успели решить – девочка останется немой навсегда.
Но в один прекрасный день она подняла глаза от своих игрушек и взглянула на нескольких человек, стоявших у ее манежа: там был ее отец, красивый, темнокожий, неподвижный, в форменном мундире министерства иностранных дел США; ее мать, прелестная, с миндалевидными глазами, столь же неподвижная, как отец; и уже знакомые профессионалы-медики. Вдруг, поразив всех собравшихся до глубины души, девочка произнесла фразу, над которой уже довольно долго размышляла:
– Все вы – просто кучка притворщиков!
Когда потом ее спрашивали, отчего же она ждала до четырех лет, чтобы заговорить, на отвечала:
– Мне казалось, что нет ничего такого, о чем стоило бы говорить.
Но, раз начав, Ронда уже не останавливалась, словно открылись шлюзы.
Второй набор слов, произнесенных ею, когда она, в пижамке, появилась в дверях гостиной, где родители устроили прием для высоких иностранных гостей, был таков:
– Как тонко ни нарезай, все будет таже колбаса!
Сомнений не оставалось: Ронда неукротима. Кожа – кофе со сливками, глаза – две огромные слезинки, волосы – целая шапка пружинистых колец. И очень часто ей самой казалось – неукротимость живет у нее внутри: неукротимые мысли, неукротимые чувства, неукротимые желания… Будто десятки разных сосуществующих в ней кровных линий отталкивают друг друга, чтобы втиснуться на нужное место. И она всегда утверждала, что знала (даже тогда, когда играла в своем манежике, обдумывая всякие вещи, но не говоря о них ни слова), что она – человек будущего, и если генетика всех и каждого сможет перемешиваться еще хотя бы век или два, все в мире будут выглядеть как она. Позднее, когда бы ей ни случалось оформлять бумаги, где была графа «раса», – при поступлении на работу или в школу или заполняя анкету правительственного учреждения, – она писала: «Беж. Того же цвета, какой когда-нибудь будет у всех».
К тому времени, когда ей исполнилось десять, Ронда уже вполне компенсировала потраченные на молчание годы, более того, она бегло заговорила на пяти языках, включая полинезийский, греческий, древнеитальянский и язык индейского племени чокто. Этот последний лингвистический штрих достался ей по наследству от отца, который, несмотря на то, что пресса всегда именовала его Первым Афро-Американским Губернатором Самоа, постоянно утверждал, что он на одну треть происходит от коренных жителей Америки, а на одну треть – белый, так как он прямой потомок Томаса Джефферсона. Во всяком случае, эти три кровные линии непрестанно воевали между собой внутри него так же яростно, как и во внешнем мире. Мать Ронды, от которой девочка унаследовала сужающиеся к уголкам глаза и стройную, с длинными ногами фигуру, была наполовину японкой, наполовину коренной полинезийкой.
В результате такое генетическое смешение, как постоянно утверждала Ронда, можно было исчислить исключительно с помощью логарифмов – методики исчислений, в которой она вскоре стала разбираться как настоящий дока.
– Эта работа – просто совершенство! – воскликнула учительница математики, когда, при переходе из младшей школы в среднюю, Ронда подала ей свой экзаменационный тест. – Как тебе удалось это сделать?
– К счастью, случилось так, что я – гений, – ответила ей Ронда.
Несмотря на то что на островах Самоа царил зной, она всегда говорила, что главное ее воспоминание о детстве – холод: холодные слова, холодная манера поведения, холодные глаза, холодные мундиры – холод, холод, холод, холод. Что пошло в мире не так? Казалось, что все должно было бы идти совсем иначе.
«Наступила ледовая эра, – думала Ронда. – В ней мы и живем».
Какой же иной жизни она желала? Ей мечталось о фейерверках, о дерзаниях, о браваде, о жизни, опрокидывающей все и всяческие барьеры, реальные или воображаемые. Хотелось жизни, преодолевающей страдания, жалость к себе и фальшь столь же легко, как антилопа преодолевает прыжком изгородь из колючей проволоки, в то время как коровы, полные самодовольства и тупости, взирают на эту изгородь, ничего не понимая. Жизни, преодолевающей грех – да, грех! – слепоты и компромисса.
Если бы только ей удалось справиться с чувством одиночества, с этим непрестанным, причиняющим боль ощущением, что в самом центре ее существа – пустота, будто что-то когда-то, в какой-то незапамятный миг ее прошлого заполняло это место, но было вырвано оттуда и утрачено навсегда.
5. Еще более совершенная луковица
Как и его отец в давнем собственном детстве, Бадди очень рано стал замечать, что в жизни присутствует что-то, нарушающее равновесие. Это было видно по тому, как двигались на фоне неба кроны деревьев, когда задувал ветер; как рыбы передвигались сквозь воду, а птицы – сквозь воздух. Это было видно по тому, как каждая вещь казалась отдельной от всякой другой вещи. И сам себе Бадди казался совсем отдельным.
Ему представлялось, что это неправильно. Более того, у него хранилось в памяти, да чуть ли не на самом кончике языка, воспоминание о жизни, совершенно не похожей на эту. В нем постоянно жило чувство, будто он что-то забыл и нет способа выяснить, что это было. Будто круг его жизни имел некий центр, образующий абсолютную пустоту; будто ему предназначалось быть связанным с чем-то, чего он и вообразить не мог; будто недоставало половины его существа.
Его мать, Полли, называла этот феномен «анти-дежа вю» [6] .
Взрослея, Бадди стал воспринимать эту пустоту как реальную рану. Рана представлялась ему продолговатой, имеющей форму слезы; тот, с кем (или то, с чем) он был когда-то связан – и от чего впоследствии оторван, – должен был бы иметь такую же рану, думал Бадди, той же величины и такой же формы.
И должен был бы чувствовать себя примерно так же, как он.
6
Дежа вю (франц.d'ej`a vu) – аберрация памяти, когда нечто новое кажется знакомым, «уже виденным».
Когда Бадди родился, то, по словам тех, кто были свидетелями этого события, мальчик открыл глаза, моргнул пару раз, а потом, при первом же взгляде на тот мир, куда был рожден, он повернулся и с силой и решительностью, никогда ранее не замечавшимися у новорожденных, попытался вернуться туда, откуда явился.
И все же к тому времени, как Ронда Джефферсон произнесла свои первые слова, Бадди ЛеБланк, по-видимому, смог преодолеть свое первоначальное отвращение и принялся исследовать окружающий его мир.