Чтение онлайн

— У меня, капитан, неоконченное высшее, — усмехнулся Семен. — Я мог бы стать филологом, любезнейший.

— Так вроде ж ты гопничал, сам говорил…

— Одно другому, видишь ли, не мешало. — Шелихов пожал плечами. — Это уже потом совмещать не получилось.

— Ну, ясно. Я-то уж подумал, что сталкеры книжки читать начали, — хмыкнул Ткаченко.

— Это ты зря, друг. — Шелихов покачал головой. — Зона как ничто другое способствует чтению. Но, правда, опять-таки все от человека зависит… вот как с верующими, помнишь? Если верил так, потому что как бы все верят, мол, положено, то в Зоне такой про веру в неделю забудет. А вот если хоть чуть есть в душе искра — непременно разгорится. Зона, как бы это сказать, натуру человеческую увеличивает, выпячивает, что ли. Был человек дряньцо, ну, значит, будет большая дрянь. Был, пусть и глубоко в душе, ну хоть немного стоящим, не пустым — значит будет нормальным, надежным мужиком. Зона выломает и выжжет все, что было понарошку… останется только настоящее.

— Ну а если человек, скажем, сам весь «понарошку»? — поинтересовался Лазарев.

— Значит, перемолотит его самого. Быстро и жестоко, — отрубил Семен. — Придет, бывало, какой-нибудь ферт, весь из себя при снаряге, морда кирпичом, пальцы в дверные косяки не пролезают. И если он хоть десяток самолучших проводников наймет, научными детекторами обвешается с ног до головы, то он все равно покойник в тот самый момент, как внутрь Периметра зайдет. Гарантированный труп. Потому что он весь… как бы это… не такой. Не настоящий, видимость одна человека. Умрет в первой же ходке, да не просто умрет, а за собой и проводников утащит, которые по недомыслию или жадности за деньги купились.

— Так ведь это… так называемые туристы ведь бывали, факт. Сам видел, — возразил ученый. — Некоторых мы даже через НИИ утверждали, не бесплатно, конечно, институту польза.

— Было такое, — согласился Семен. — Но вспомни, наука, всех ли ваших туристов сталкеры сопровождали? Со всеми ли идти соглашались?

— Ну… нет. Не со всеми, — подумав, ответил Лазарев. — Бывалые сталкеры отчего-то с дорогими гостями наотрез идти отказывались, а другим доверять жизни таких людей как-то не с руки. Что интересно, и деньги предлагали неплохие, и солдат в сопровождение, даже техникой обеспечивали по мере возможностей, а эти упрутся, и все, ни в какую. До скандалов доходило.

— Вот видишь… там понимание человечьей натуры быстро приходит.

— А ты? — спросил вдруг Ткаченко.

— Что я?

— Ну, повел бы меня или вот Игоря, если бы мы к тебе там попросили в Зону отвести?

— Ни за что. — Шелихов покачал головой.

— Это почему?

— Потому что я вообще никогда не брал себе в Зону довесков, — ответил Семен. — Да и не особенно ко мне и подходили. Народ, видишь, в курсе был, что Серый никого с собой не берет, а кто был не в курсе, тем я популярно объяснял в вежливой или не очень форме.

— Тогда зачем в этот раз взял? — спросил Ткаченко.

— У меня особо выбора не было, капитан. Я от своего страха заживо гнил, уже вешаться собирался, сил никаких не оставалось так жить. А тут Гавриил очень кстати меня из-под следствия вытащил да вкусных шприцов отсыпал. Я ведь не хотел, хотя нет, не так, не мог сюда идти, один или с вами, но потом решился… такой клин, ребята, только клином и вышибают.

— Ну, о нас ты особо не думал тогда, верно, сталкер? — тихо поинтересовался Лазарев. — Тебе ведь главное было или помереть тут, или наконец от страха своего избавиться.

— Без обид, наука, так оно и есть, — кивнул Шелихов. — Думаешь, мне деньги настолько нужны, чтобы ради них в Зону лезть? Брось… всю жизнь малым обходился, не надо мне было ни покупных баб, ни московских квартир, ни дорогих машин. Хватает на жизнь, и то ладно. И уж тем более не ради вашего научного развития я сюда сунулся. Просто болело очень, а здесь был шанс, что либо вылечусь, либо наконец сдохну правильно, как сталкеру положено, все лучше, чем в петле висеть.

— О нас ты не думал… — повторил Лазарев после долгой паузы.

— Издеваешься, Игорь? — Семен улыбнулся. — Неужели ты считаешь, что мне, Серому, было просто-таки необходимо вас живыми и здоровыми сохранить? Конечно, интерес был за вас немного впрячься, так как, вернись я один, проблем бы нарисовалось немало, да и в незнакомые места лучше вдвоем-втроем ходить даже одиночкам.

— Фига се… — усмехнулся Ткаченко.

— А то… вы знаете обо мне больше всех ныне живущих, господа хорошие. Соответственно, иллюзий строить не нужно было, что я за фрукт и под каким соусом меня едят.

— Тогда зачем ты пошел вместо меня в аномалию, Семен? — тихо спросил Лазарев.

— Значит, так было надо, — туманно ответил Шелихов. — Захотелось вот мне вместо тебя шкурой на благо науки рискнуть.

— Ерничаешь… — вздохнул ученый.

— Не. Это он просто в хорошем поступке признаться стесняется, — предположил Андрей.

— Много ты про меня знаешь, — огрызнулся Шелихов. — Ну, да. Накрылся бы там наш профессор, к гадалке не ходи. И да, мне очень не хотелось, чтобы он там накрылся, это правда. Да только, товарищ капитан, на мне столько всего висит, что этот поступок мне не зачтется. И на сделку с совестью я не ходил, ибо с этой госпожой не имел чести быть познакомленным. Так что если ты на это намекаешь, то забудь.

— Тогда зачем полез?

— Блин… черт с вами. За свободой я полез. За чистым воздухом. Клин там валялся подходящий.

— Да-а… — Ткаченко пожал плечами. — Может, скажешь по-русски?

— Сказал уже. Отвали, капитан, все равно не поймешь.

Шелихов осторожно улегся на кровать, крякнул от боли в многочисленных синяках и ссадинах. Кольнуло в боку, Семен ощутил, как тихо хрустнуло сломанное ребро.

— Я спать, народ… не будить до утра. Уж извиняйте, что дежурить не смогу. В Зоне битый небитых вывезти не сможет.

Семен закрыл глаза. Сон не шел к нему, не столько даже из-за боли во всех суставах и жжения ссадин, сколько от предчувствия чего-то странного, что должно вскоре случиться и перевернуть его жизнь. Это чувство щекотало сердце, и Шелихов не мог успокоиться, хотя одновременно и боялся, и очень ждал перемен в своей жизни, не столько даже внешних, сколько внутренних, глубинных. Это ощущение было незнакомо Семену, хотя тот предполагал, что это не что иное, как та самая загадочная, недоступная прежде интуиция, сталкерская «чуйка», проснувшаяся в нем после безвозвратной смерти Серого.

Шелихов ощущал в себе совсем иного человека. Прошлое, конечно, оставалось с ним, но, правда, уже не имело прежней власти, а просто уныло плелось позади, изредка напоминая о себе гнусными, серыми воспоминаниями, но Семен уходил от него все дальше, почти не оборачиваясь на страшные, но такие знакомые картины. Это не было прощением, нет, да оно, в сущности, не так уж и требовалось ему — Шелихов очень хорошо понимал, что все содеянное навсегда прикипело к душе, и в мире попросту не существует той силы, что смогла бы очистить Семена от прошлого. Конечно же, не помогла странная исповедь двум чужим людям, знакомство с которыми должно было закончиться после экспедиции. Не особенно пошла на пользу и ходка эта, за исключением, пожалуй, того вынужденного геройства в аномалии. Даже этот странный препарат, чуть ли не колдовская водичка с непостижимым образом записанной на ней целебной информацией, не вылечил Семена, хотя, конечно, помог, очень помог. Шелихов понял вдруг, что это просто время пришло, свершились какие-то непонятные ему самому законы, судьба вывезла его на проложенных кем-то заранее рельсах в брошенную, зараженную Зоной Москву, к этим людям, к аномалии и даже, может быть, к резкой боли в боку от сломанного ребра. Что от него, Семена, требовалось лишь одно — согласиться на этот рейд в Зону. Что именно тогда от его согласия и зависели те рельсы, по которым медленно, но верно отстукивали колеса времени, увозя его к завтрашнему дню.