Чтение онлайн

И действительно, через час четыре светила ушли сиять куда-то еще, а пятый - "зеленый галстук", как окрестил его про себя Рейнгольд - торжественно прокашлялся и самым добрым голосом предложил Зиглинду выпить чего-нибудь от нервов. Рейнгольд с некоторым раздражением заметил, что он не барышня и к истерикам не склонен, а потом, проверив, заперта ли дверь, в лоб спросил светило, проказа это или нет.

После ответа "по всей вероятности, да, но всегда остается надежда" никакой надежды, конечно, не осталось. Зиглинд опустился на стул, чувствуя, как мир уплывает куда-то в сторону, и заставил себя держать голову ровно. Не хватало только и впрямь разрыдаться как девица.

Врач тем временем прочитал вполне жизнеутверждающую лекцию о том, что при текущем уровне медицины и не такое можно вылечить. Рейнгольду только хотелось спросить, как при текущем уровне медицины такое вообще можно было подцепить, но он молчал. Происходило что-то невероятное, как в каком-то дурном сне. Ему отчаянно хотелось проснуться. На полу плавали нечеткие желтые пятна солнечного света, которые периодически перекрывала тень ходящего туда-сюда доктора.

"Зеленый галстук" все витийствовал о надежде. Рейнгольд судорожно собирал остатки воли:

– Я не общался с прокаженными. Это невозможно не заметить. Я читал, она передается только при контакте, причем когда уже выступили струпья. Вы понимаете, такое невозможно не заметить.

– При вашем зрении...

– Да при любом зрении! Вы когда сами в последний раз прокаженного видели?

– Д-давно, - подозрительно быстро ответил доктор. Что-то в этом ответе Рейнгольда насторожило, но случаи из медицинской практики светила его сейчас интересовали в последнюю очередь.
– Пока рано делать выводы...

Зиглинд прислушался. Слух, в отличие от зрения, у него был отличный, так что тихое дыхание под дверью он уловил. Скорее всего, там стояла мать.

– Ваши свети... ваши коллеги, надеюсь, в курсе, что такое "врачебная тайна"? Затаскать их по судам я успею в любом случае.
– Он с трудом поднялся со стула и, не таясь, пошел к дверям. Зиглинда, конечно, и мысли не имел распахивать их и ставить мать или кого-то еще в глупое положение перед светилом в зеленом галстуке, но в лишних слушателях он не нуждался. За дверью прошуршало и затихло. Рейнгольд вернулся в кресло и прикрыл глаза.

– Сколько мне осталось жить?

– Видите ли, пока мы не уверены...

– Сколько?
– Рейнгольд сам не узнавал своего голоса, так чуждо он звучал. Врач молчал, наверняка, с приличествующей моменту скорбной миной, и Зиглинду чуть ли не впервые в жизни захотелось ударить человека, который ему ничего не сделал. Разве что все никак не мог собраться и зачитать приговор.
– Да сколько, я вас спрашиваю?!

– Сложно сказать...

– Если бы это было легко сказать, моей матери не пришлось бы собирать тут с пяток.... с пяток светил, - процедил Рейнгольд.
– Сколько?

– Ну, учитывая результаты первичного обследования... Значительно лучше для начала сдать некоторые анализы...

– Не держите меня за идиота, - уже тише сказал Зиглинд, пытаясь взять себя в руки.
– Просто ответьте, в обморок не упаду.

– У вас... теоретически, понимаете? Пока не будет результатов анализов, все это чистая теория, мессир Зиглинд - теоретически... у вас довольно необычная форма проказы. Крайне редкая и...

– Договаривайте.

– Возможно, вовсе не заразная.

– Хорошо. Я о таком не слышал, но врач здесь вы. Допустим, так. Сколько я с ней проживу?

– Видите ли, если бы не контакт с некоторым специфическим, я бы даже сказал - экзотическим веществом, вы бы прожили с ней всю жизнь. Но это вещество выступило как катализатор...

– Давайте без подробностей. Сколько мне осталось, если это не лечится?

Врач вздохнул:

– От двух месяцев до полугода. Но еще есть надежда, что...

Рейнгольд махнул рукой. Он каким-то шестым чувством понимал, что никакой надежды не было. Наверное, ему стоило разрыдаться, или закричать, или начать крушить обстановку, или что там люди еще делают в приступах отчаяния, но ему даже со стула подниматься не хотелось. На Зиглинда как будто упал весь небесный свод и придавил его к земле.

"Бедная мама", - только подумал он, без особенных, впрочем, эмоций.

– Мы взяли у вас кровь на анализ. Скоро все будет ясно, а пока не волнуйтесь и постарайтесь чаще отдыхать. Доброго дня, - "зеленый галстук" откланялся и исчез.

Рейнгольд, прикрыв глаза, ждал, когда же рядом с ним прошуршит платье. Мать явилась почти сразу. Он слышал, как она прошлась по комнате, замерла у его стула и судорожно вздохнула. Но ничего так и не спросила. Эстер Зиглинд всегда отличалась умением не задавать лишних вопросов. В детстве Рейнгольду не приходилось отчитываться за каждую разбитую коленку и опрокинутую чашку. Может быть поэтому много лет спустя он инстинктивно выбрал Дэмонру, которая тоже ни в чем не требовала отчета.

– Они не знают.

– Дураки, - Рейнгольд впервые в жизни слышал, как у матери дрогнул голос, а обычная вежливость ей изменила.
– Дураки...

– Как ты догадалась?

Эстер прерывисто вздохнула:

– А я не догадалась. Если бы я только что-то чувствовала, но нет... Все это сказки, ничего я не почувствовала, мальчик мой. Просто я недавно видела кесаря, он... выглядел не совсем здоровым, я слышала пересуды, а потом читала твое письмо. И это слово "сыпь" ... Я не знаю, как с ума не сошла, пока добивалась, чтобы тебе разрешили вернуться.

– А отец?

– Не знает. Я ему не сказала.

– Так кесарь...

– Не знаю. И не надо знать. Это больше, чем нам нужно знать, мой мальчик. Пусть Зигмаринены берегут свои секреты. Когда я выходила замуж за твоего отца, я знала, что там что-то нечисто, но я не спросила. А теперь... теперь-то что уже спрашивать?

Рейнгольд услышал тихий всхлип, поднялся и обнял мать. Она была почти на голову ниже его, так что он видел только мягко поблескивающую на свету почти белую макушку и простой пучок.

– Они нам все равно не расскажут, милый... Они все равно будут говорить, что кесаря отравили, если он... если произойдет худшее.

Зиглинд вспомнил о некоем "специфическом веществе" и подумал, что, может быть, и в самом деле отравили. Вопрос заключался в том, кому мог понадобиться он, Рейнгольд, двадцатый потенциальный наследник. Начинать стали бы с Зигмариненов, Зигерлейнов, даже Маэрлингов, никак не с Зиглиндов и, тем более, не с младшего сына.

– Не плачь, мама. Я уверен, все это чудовищная ошибка. Наверняка все не так страшно. Не плачь.