Чтение онлайн

— Никогда не видел толку в том, чтобы запираться.

— Через закрытую дверь никто не войдет.

— Через закрытую дверь никто не выйдет. Главные проблемы — всегда по эту сторону, хотите верьте, хотите нет. Ну ладно, мое почти революционное житие… Детство и отрочество, надеюсь, можно пропустить?

— Нет. Рассказывай все с самого начала.

— Магда, никогда не подозревал в вас садизма. Это обычно свойственно э… менее цельным натурам.

— Наклз, ты мне свою жизнь рассказываешь, а не утонченно обзываешь дурой, идет? Давай, с чего все началось.

Маг страдальчески скривился, словно у него зубы разболелись.

— С метели? Нет? Ну ладно, тогда с того, что моя святая мать путалась с владельцем местной усадьбы — недокнязем в красном камзоле — но ничего, кроме, скажем так, плода любви с этого не получила. Она собиралась сделать аборт, но не успела — в Западной Рэде как раз ввели закон, по которому и роженицу, и повитуху за такие подвиги рвали конями, так что одним препоганым осенним вечером тридцать семь лет назад я родился на свет. Недоноском, выжил чудом, вот уж не знаю, чего меня так тянуло в этот паскудный мир. И совсем уж ума не приложу, что помешало матери придушить меня подушкой, но что-то помешало. Правда, я удался рыжим в титулованного, но не вполне законного батюшку, и, возможно, она планировала однажды получить с этого какой-то дивиденд. Мой брат — вроде бы от того же человека, к слову — лицом пошел в мать, и с него никакого дивиденда не предвиделось. Но это к вопросу о том, с чего все началось. Я этого, как нетрудно догадаться, не помню. Если уж на то пошло, мое первое осознанное воспоминание — это как мою сестру Ильзу лечили от видений и голосов в голове ушатами холодной воды, розгами и молитвами. Сложно сказать, что работало лучше, но годам к четырнадцати от такого лечения она окончательно тронулась умом и попеременно объявляла, что с ней говорит то некий бес, зовущий ее в ад, то белокрылый Заступник, то давший дуба в прошлом году сосед. Мать, не разбираясь в теологических тонкостях, сдала ее в местный дом скорби, поскольку и с Ильзы дивиденд был нулевой — за умалишенной девочкой, такое дело, очереди состоятельных женихов не строилось. Из четырех детей матери вообще повезло только с одним. Я, кстати, прекрасно видел те же вещи, что Ильза — в частности, серую старуху на печи — но, по счастью, лет с восьми-девяти сообразил, что молчание — золото, и благополучно молчал. Меня считали безнадежно умственно отсталым — если бы вы видели лицо моей матери, когда за мной пришли вербовщики «Цет», вы бы от смеха умерли; оно до сих пор в числе моих самых лучших воспоминаний. В детстве меня периодически поколачивали, но на общем фоне наша семейка, кроме отсутствия главы дома, ничем не выделялась. Мне вам надо описывать, что такое жизнь в деревне в неурожайный год?

— Нет, не надо.

— Помножьте ваши скверные воспоминания на пять, Магда, речь идет о рэдской деревне, по которой сперва прокатываются имперские сборщики налогов, а потом — калладские освободители. И так три зимы подряд. О том, что такое «полноценное питание» и «сбалансированный рацион» я узнал уже в Цет.

— Значит, правда?

— Правда. Можем на этом закончить?

— Не можем. Как ты туда попал?

— Мне тут полагается поплакать, что меня швырнули туда, как щенка в воду, или, вернее, продали на мясо. Но вообще — нет, совсем так.

— Не совсем?

— Не совсем. Меня действительно продали, как мясо, тут все верно, и деньги мать получила, чего отказываться, не баре. Правда перед этим я убил человека, вернее, даже двоих. Одного по неосторожности, второго — совершенно осознанно. Ну, если можно говорить об осознанности самого факта смерти в тринадцать лет. Лично я считал себя вполне бессмертным. С вашего позволения, подробности я опущу.

— Найджел!

— Можете не орать, меня даже не так зовут. Ладно, Магда, уговорили. Хотели — получайте. Первым, собственно, стал недокнязь. Мать ему так и не простила то ли поруганной чести, то ли слишком маленькой финансовой компенсации за нее — тут уж я не знал, не знаю и знать не хочу. И, когда богачам стали пускать красного петуха, наша деревня поднялась одной из первых. Едва местные пьянчуги подали идею, что пора валить за социальной справедливостью — ну, это когда все поровну, а в реках течет водка — мать, до этого десять с лишним лет задиравшая нос и кичившаяся своей «антиллегентностью», первая сунула Кассиану и мне вилы в руки. Сама, правда, не пошла. В принципе, думаю, хвати у нашего местного господаря мозгов оставить поместье и уйти, его вряд ли стали бы трогать, но он вышел с двумя пистолетами — красивыми такими, дуэльными, их я запомнил лучше, чем любую другую вещь в тот день — и стал доступно объяснять быдлу, что оно быдло. Надеюсь, Магда, вы понимаете, что подобные вещи срабатывают только в гуманистических романах?

— Только не говори, что ты собственного отца…

— Какого еще отца, Магда? В лучшем случае, этот человек способствовал моему появлению на свет, но ровно такой же вклад в мою жизнь мог внести любой другой обладатель кошелька и, хм, не важно, чего еще, вы меня поняли. И нет, я его не убивал, картинно тыкая вилами. Просто испортил пистолеты, которые уж очень охлаждали пыл борцов за справедливость. Это, собственно, заодно и ответ на ваш вопрос о том, как я связался с магией. Я вошел в серый мир и погасил порох — делов-то, до этого я так за купающимися девчонками подглядывал, разница не такая принципиальная. Дальше герой получил вилами в живот, а финал я досматривать не стал, потому что меня затошнило. После Мглы, а не от душевных переживаний, сразу скажу. Меня первые лет пять после нее чуть не на изнанку выворачивало, потом, ничего, привык.

— А второй человек, которого ты убил? Мать?

— А по вам и не сказать, что вы любите драмы, Магда. Нет, моя мать жива и, не сомневаюсь, вполне благополучна. Люди без сердца обычно живут долго и хорошо. Я просто неудачное исключение.

— Как тебя на самом деле зовут, неудачное ты исключение?

— Мать дальновидно назвала меня в честь святого, которого недокнязь считал своим покровителем. Правда, стать ближе к барскому дому ей это не сильно помогло. Койанисс меня зовут. Выговорите с первой попытки?

— Вряд ли, и уж точно не напишу без ошибки. Что потом случилось, когда вы имение спалили?

— Дальше я увидел очередное привидение и полез во Мглу, восстанавливать вселенскую справедливость. В нее в тринадцать лет я тоже, представьте только, верил.

— И как, восстановил?

— Конечно, когда нет мозгов, восстанавливать справедливость — легче легкого. Я захлопнул крышку подвала, где местная, скажем так, ведьма, делала подпольные аборты и случайно убила мою соседку. Кто ж мог знать, что она начнет скрестись обратно из этого подвала двадцать с лишним лет спустя? Ужасно мешает спать.

— Брр, — поежилась Магда.

— Меня лично больше интригует, почему та ведьма так запала мне в душу. Прямо скажем, это была далеко не самая жестокая вещь, которую я сделал в жизни, — скривился Наклз. — Этим начался мой личный поход к совершенству, и он так же быстро закончился, когда через день в деревню приехали вербовщики из «Цет».

— И ты спрятался, но тебя нашли?

Наклз прыснул, словно Магда сказала что-то чрезвычайно смешное.

— То, что они меня нашли — чудо, Магда. Серьезно, это настоящее чудо. Я не прятался, я сутки пил не просыхая в одном местном сарае с сеном и был далек от всех скорбей мира, как никогда. Запивал свое первое совсем уж близкое знакомство с Мглой — знаете, в деревне не так много вещей, которыми можно полечить нервы, не ударив по печени. Цетники нашли не меня — они вообще не искали конкретно меня или соседа — а клубок, с которым я спускался в тот подвал. От него сильно фонило. Кто-то из местных видел, как я шел в сторону леса с ним в руках — ну, или решил, что видел это — за гильдер-то. Мать, как я уже говорил, считала меня безнадежным кретином, но кретин — это кретин, а десять имперских гильдеров — это десять имперских гильдеров. Меня выкопали из сена и, не дав проспаться, представили пред светлы очи центиков. Их я, кстати, испугался гораздо меньше, чем красного клубка. В конце концов, мать получила десять гильдеров, я — два бутерброда от соседки на дорожку, а «Цет» — кусочек пушечного мяса. Все остались счастливы.

— Тебя вот так взяли безо всяких проверок и тестов?

— Зачем? — меланхолично поинтересовался маг. — Это у вас, в Каллад, всех вероятностников зачем-то проверяют на уровень, класс, специфику работы и прочую романтическую белиберду. А в империи уже тогда знали, что для медблоков большие таланты не нужны.

— Не поняла.

— Чего вы не поняли, Магда? Я же ясно сказал — нас гнали на мясо. Не надо делать таких удивленных глаз. В империи хватало своих — чистокровных — специалистов. Им просто было надо, чтобы в Рэде — которая потенциально в любой момент могла выйти из-под, так скажем, протектората Аэрдис и упасть в руки Каллад — не осталось своих. Поэтому за нас и платили по десять гильдеров.

— Боги мои…

— Сомневаюсь, что ваши северные молодцы причастны к подобной дряни. Но, так или иначе, схема работала.

— И тебя никто не собирался учить?

— Конечно, нет. Мне стукнуло тринадцать, я с трудом складывал буквы, читал по слогам и не мог написать даже собственного имени. Вот уж воистину надежда имперской науки, вы не находите? Магда, абстрагируйтесь от мысли, что все, кто может выйти во Мглу, станут профессиональными вероятностниками. То, что вы смогли войти в библиотеку, ведь еще не делает вас эрудитом. Мало ходить во Мглу, нужно еще считать, думать, не нервничать, не иметь совести — список приличный. А вот для тестирования новых препаратов или каких-то предельных значений — сгодится любой, перед кем Мгла откроется. Уверяю, своих десяти гильдеров каждый из нас стоил. Нас пихнули в товарный вагон и долго гнали куда-то, иногда мы сутками простаивали, потом снова ехали. В начале марта мели метели, когда нас довезли до пункта назначения, солнце уже жарило по-летнему, это я почему-то запомнил. Те, кто не умер от холода и дизентерии в самом начале нашего великолепного турне, потом в большинстве выжили. Думаю, из отправившихся в путь, в центр сортировки «Рэда-пять» доехало не больше трети. Впрочем, людей из других вагонов я не видел, так что точно не скажу. Нас кое-как отмыли — честно говоря, не думал, что это возможно и чувствовал себя так, будто попал в рай — и погнали на анализы. В принципе, на этом все для меня и должно было закончиться, но у меня, скажем так, вышел принципиальный конфликт интересов с охранником. В результате у меня остался шрам на всю спину, а у него остановилось сердце. Я еще год потом думал, что мне бесы помогли. На мое счастье, драку видела какая-то шишка из охраны — эдакая Дэмонра наоборот, то есть в мундире другого цвета и блондинка, но по мировосприятию ровно обратная сторона вашей калладской медали — и только поэтому я не оказался в ближайшей канаве со свернутой шеей. Она завязала мне глаза, стянула за спиной руки и потащила куда-то по коридорам. Я уже потом понял, что из медблока она вывела меня в другое отделение. Там сидел мужчина, более-менее говорящий на рэдди. Осмотрел меня как довольно отвратительное насекомое, задал идиотские вопросы, я отмалчивался, потому что понимал не больше половины сказанного — а потом спасшая меня шишка молча достала пистолет и приставила к моей голове. Вот уж умела дама обходиться без переводчиков. Тут я даже в моем скверном состоянии понял, что мужчина считает, и решил, что до трех — проверять не хотелось знаете ли. Таких пистолетов я в жизни не видел, принцип их работы — тем более не представлял, так что вывихнул даме руку на счет «два». После этого вместо семизначного номера мне на куртку пришили пятизначный и отправили набираться ума-разума.

Вам еще не надоело слушать, Магда? Мне вот уже надоело говорить.

— Кого они из тебя готовили?

— А что, вы правда думаете, что доктора или повара?

— Найджел!

— Говорил же, я даже не Найджел. Хорошо, Магда, вас утешит, если я скажу, что вот как раз убийцу-то из меня и не готовили?

— Утешит.

— Ну тогда возьмите и утешьтесь. Для профессионального цетника я оказался туповат.

— Ты — и туповат?

— Магда, абстрагируйтесь от мысли, что я весь из себя невозможно умный. И, тем более, что я таким был лет с двадцать назад. Ни беса подобного, в «Цет» хватало людей гораздо талантливее меня, ну или хотя бы равных по способностям, но с детства обученных читать и писать. Большинство из этих любимцев удачи уже в могилах. К тому же, я был рэдец. Это даже не человек второго сорта: человек второго сорта — это рэдец в Каллад. Рэдец в Аэрдис — такая двуногая тварь, которая по каким-то причинам имеет возможность говорить и думать, но ни в коем случае не должна этой роскошью пользоваться. Первый год после учебы я занимался тем, что простаивал часы на балах у местных богачей, изображая из себя деталь интерьера. До сих пор могу при желании хорошо мимикрировать под стену и прятаться за фикусами…