Чтение онлайн

— Но она полковник! Если вызвать еще вероятностников… Можно же что-то сделать…

Врач хмуро вытер очки о полы халата.

— Мне ассистировали два вероятностника, поэтому она еще дышит. Она за этой дверью. Что вы от меня хотите услышать? Мы сделали все, что в человеческих силах, поэтому она будет умирать еще дня три. Не знаю, насколько вам от этого легче…

— Должен быть какой-то способ!

— Витольд, не кричи, — из-за угла вышла взъерошенная, мрачная и разве чуть более бледная, чем обычно, Магда Карвэн. — Господин Гауф дело говорит. После ранений в живот — тем более из винтовки — не выживают.

Витольд это прекрасно понимал. Но от этого ему не меньше хотелось разбить морды всем в пределах видимости, может, сделав исключение только для молоденькой сестрички и Магды. Его тошнило от их правоты и еще больше от того, что он эту правоту признавал. Тошнило от вони лекарств и трудно определимого словами запаха больницы. Тошнило от того, что за окном ярко светило утреннее солнце, бросая на выдраенный пол коридора ослепительные квадраты, в которых тот сверкал как натертый к празднику паркет бальной залы. Тошнило от вида белой двери, за которой лежала и умирала Ингрейна, и ей все — включая его — могли и должны были помочь, но так и не помогли. Маэрлинг только сегодня узнал, что ей, оказывается, исполнилось только тридцать два года, что она на три недели младше Зондэр и что родственников у нее нет даже на Архипелаге. Тошнило от собачьей жизни, где люди выходят против толпы и останавливают ее на чистой воле, которая каким-то чудом сдерживает превосходящую силу, а потом из окна вроде как обыкновенного городского дома кто-то стреляет из армейской винтовки, и удирает, и его не удается поймать, и ни одного сраного мага в пределах досягаемости…

А если бы Наклз ему помог, Ингрейна знала бы о выстреле, или стрелок бы промазал, или крыша бы рухнула ублюдку на голову. Достаточно было просто посмотреть, но нет — маг не счел нужным пошевелить своей драгоценной задницей, или своими мозгами, или чем там эти ударенные на голову вероятностники шевелят, когда работают. А результат на лицо — награда посмертно.

Ингрейну резали и зашивали восемь часов к ряду только для того, чтобы она промучилась на несколько дней дольше. Воистину, вся польза медицины налицо.

— Мразь, — выругался Маэрлинг. Его слова относились не конкретно к кому-то, а к реальности вокруг. Он сказал бы грубее, но сестричка все-таки была совсем молодая и, наверное, ей не следовало знать, что жизнь мало отличается от поганого бардака.

— Тише, — Магда кивнула на дверь. — Разбудишь.

— Ей вкололи морфин, ее сейчас из пушки не разбудишь, — робко подсказала девушка, не поднимая глаз. — К тому же, нет гарантии, что она вообще придет в сознание…

— Надежды нет? — ровно уточнила Магда у хирурга.

— Если только на северных богов, — развел руками тот. — Все чудеса врачебного искусства помогут только тем, что она промучается на день или два дольше. Что могли, мы подчистили, но ее долго везли.

«Мы везли ее двадцать минут», — беспомощно подумал Маэрлинг. Это не было долго, это было два перекура, или одна прогулка от его квартиры до штаба, или три романса. Это не было долго, а они все равно опоздали, хотя гнали как могли.

— Витольд, перестань хмуриться. Никто на твоем месте не справился бы лучше.

— И поэтому Ингрейна умрет?

— Она умрет не на площади, а в чистой постели. Может быть, даже придет в себя, и ты сможешь ей сказать, что она сделала невозможное. И я скажу…

— Она сделала невозможное, потому что кто-то другой не удосужился задницей пошевелить! Вот цена ее подвига и, кстати, вообще всех подвигов! Единственная их первопричина…

— Не скрою, я весьма удивлен услышать такое предельно глубокое и серьезное утверждение от вас.

Витольд резко обернулся на голос. В больничном коридоре, как всегда надменный, подтянутый и неуловимо-неприятный, стоял Эдельвейс Винтергольд. Собственной блистательной персоной. Правая рука все еще была в повязке, но висела на белой ленте с особым шиком. На фоне темно-синего мундира это смотрелось потрясающе эффектно. Левой рукой Винтергольд опирался на роскошную трость. Оружия на виду он не держал. Из-за золотого погона слева выглядывал паренек лет шестнадцати. Бледное лицо, чем-то отдаленно похожее на лисью мордочку, почти сливалось со светло-серыми стенами, только глаза были темные и непроницаемые, как глубокая вода. Неприятный такой тип, которого Маэрлинг сходу классифицировал как тех, при ком нужно внимательно смотреть за кошельками и перстнями.

— Госпожа майор, мое почтение, — с ледяной вежливостью кивнул Винтергольд Магде, хранившей спокойное молчание. — Господин доктор, барышня, если ваши профессиональные услуги не требуются непосредственно здесь и сейчас, я бы попросил вас…

— Вы покуда в больнице, — сухо перебил его хирург. — Вы забыва…

— Несомненно. Вы покуда тоже в больнице, но все может измениться. Давайте окажем друг другу любезность…

Что-то в тоне Эдельвейса было такое, что мужчина и девушка действительно развернулись и быстро скрылись за углом, только шаги прозвучали и стихли. Витольд все думал, как так вышло, что они с этим холеным хамом так ни разу и не стрелялись — дамы им что ли нравились разные. Лицо сына всесильного Винтергольда необыкновенно просило пули.

— Какого беса? — взвился Маэрлинг, глядя в безмятежные глаза жандармского сынка. Лучше бы этому красавчику явить храбрость день назад. А еще лучше — ловил бы шпионов и провокаторов вовремя, глядишь, и Ингрейна бы цела осталась.

— Вы настаиваете, чтобы вас арестовали при тьме свидетелей? — пожал плечами тот. — Я не обязан потакать вашей любви к скандалам.

— Арестовали? — опешил Витольд. — Вы ума лишились?

— С левой я тоже прекрасно стреляю, давайте будем вежливы.

— Может, вы еще расскажете, за что меня арестовать собрались?

Эдельвейс смотрел на него вроде бы спокойно, но что-то в его взгляде было нехорошее. Так смотрят на врагов, а не на мешающий предмет мебели, каковым Витольду полагалось быть для третьего Отделения.

— За что вас можно арестовать, вам расскажет городовой. Ваши дебоши и нарушения общественного порядка меня не волнуют. Вас арестуют «почему».

— И почему же?

Эдельвейс, наконец, перестал напоминать мраморную статую и негромко осведомился:

— Воды?

Спросил это он, как ни странно, у парнишки, выскользнувшего из-за его плеча и теперь неотрывно смотрящего в белую дверь.

— Не стоит, — не оборачиваясь на говорившего и почти не разжимая губ, ответил тот.

Эдельвейс кивнул и подошел к Маэрлингу так близко, что, при желании, виконт мог бы схватить его за руку или дернуть за холеный фамильный нос.

— Вам известно, что прошлым утром, во время волнений, толпа устроила беспорядки и в Серебряном Кружеве?

У Витольда по позвоночнику отчего-то пошли мурашки. Отец и Милинда вроде бы не собирались возвращаться в особняк вчера. Они собирались отбыть в Виарэ вечерним поездом, Милинда как будто еще позавчера сделала последние покупки, обновила гардероб Кристабел и приказала выслать падчерице несколько огромных коробок, и они с отцом вдвоем отправились в «Северную Корону», откуда рукой подать до вокзала. Зачем бы им возвращаться?

— Нет. Я там не был. Мы стояли у дворцовой площади, потом везли полковника в больницу, операция длилась часов восемь, я ждал здесь и никуда не выходил. Надеюсь, там тоже ничего серьезного?

Маэрлинг обернулся к Магде, даже не столько в поисках поддержки, а потому, что ему стало не по себе и хотелось просто посмотреть на человека, который всегда и во всем уверен. Магде сегодня, что ни говори, потребовалось не меньше мужества, чем Ингрейне, чтобы заставить людей разойтись. И, что ни говори, а хвала небесам за то, что там не оказалось Зондэр. В ее исполнении «братцы» и «сестрички», наверное, не сработали бы. Для такого представления требовалось не меньше, чем Магда Карвэн — метр восемьдесят чисто народной красы, с более чем пышными формами, румянцем во всю щеку и каштановой косой до пояса. Пистолет, шашка и погоны на фоне таких красот как-то терялись, и, возможно, это-то и спасло все дело. Увидев говорящую простыми словами женщину, более подходящую под описание «рэдская баба», чем «калладский офицер» и уже тем более «нордэна», рабочие стушевались, а дальше заставить их разойтись было делом техники. Витольд только молился, чтобы стрелок, попавший в Ингрейну, не стал палить по толпе, но ему, видимо, помешал открытый по дому огонь. Им, конечно, пришлось бы извиняться за выбитые окна и попорченный фасад, а также пару зевак, получивших рикошет, но в целом все обошлось гораздо лучше, чем могло бы.