Чтение онлайн

Майское солнце уже минуло зенит, наступило время обеда. И Пётр Апполинарьевич, поймав пролётку, по весенней набережной Фонтанки отправился домой — в родовое гнездо Вяземских.

Глава 2. В родовом гнезде Вяземских.

Набережная реки Фонтанки играла всеми красками северной весны, придавая неповторимый блеск и величие Санкт-Петербургу — столице Российской империи. Тёмно-изумрудная вода смотрелась бесконечным драгоценным камнем в дорогой гранитной оправе, а по ней, словно чайки, сновали разнообразные суда. Тяжёлые чугунные мосты смотрелись лёгкой ажурной вязью, соединяющей берега. Жёлто-белая гамма окраски стен зданий, освежённая солнечным светом, придавала строениям парадный вид.

На противоположном берегу Летний сад полнился молодой зеленью деревьев, а Михайловский замок производил впечатление распускающегося розового куста. Оживление охватило и проезжую часть набережной: пролётки, чопорные экипажи и вельможные кареты без устали стучали колёсами по мостовой, а в самом центре этого моря движения степенно проплывала конка. В самом начале мая здесь появилось и первое авто, бензиновым выхлопом и визжащими сигналами клаксона распугав лошадей и людей, всё закончилось вмешательством полиции.

Ласковое и устойчивое тепло влекло горожан и гостей столицы на улицу, на майский променад вдоль спокойной и умиротворяющей воды Фонтанки, её благородной каменной облицовки, вдоль мостов и домов столичного вида, нижние этажи которых лучились стеклянными витринами магазинов, ресторанов, салонов и больших лавок. Мужчины в весенних одеждах сопровождали женщин в разноцветных нарядах и кокетливых шляпках. Тяжёлые и объёмные зимние вещи заняли своё привычное место, уступив главенство весеннему гардеробу. Сами люди двигались медленно, беззаботно глядя по сторонам и занимая себя непринуждённой беседой.

Два соседних дома на набережной Фонтанки, под номерами 18 и 20, сохранили свой первозданный вид со времени постройки в 1780 г. Трехэтажные, с четырехколонным портиком, поддерживающим треугольный фронтон, они казались схожими по архитектуре, но дом 18 выглядел сочнее в деталях, менее строгим и классическим, чем дом 20. Пролётка с Вяземским остановилась у входа в дом 20, и Пётр Апполинарьевич, расплатившись с извозчиком, шагнул в парадное.

По широкой лестнице, освещённой окнами этажей, немилосердно тревожа тишину гулкостью шагов, Вяземский поднялся на третий этаж и остановился у массивной дубовой двери с потемневшей от времени медной накладкой «Генералъ от артиллерии А. П. Вяземский», и, не переводя дух, дёрнул за шнурок дверного звонка-колокольчика. Под воздействием британских технических веяний в моду уже входили электрические, Невский освещался электрическими фонарями, уже близки были к осуществлению планы трамвайного движения в столице, но в память о предках Пётр Апполинарьевич продолжал пользоваться старомодным звонком.

Звон колокольчика ещё не стих, а дверь апартаментов уже отворилась. На пороге припозднившегося на обед хозяина встретила домработница Ильзе Круменьш, давно перебравшаяся в Санкт-Петербург из Лифляндской губернии. Ильзе вела дом на немецкий манер, что сказывалось и на её кухонных пристрастиях — мало где готовили так, как это делала Круменьш. На русском Ильзе говорила без акцента, но сам подбор слов и манера выражаться выдавали в ней прибалтийское происхождение. Она хорошо изъяснялась на немецком и могла дать любой жизненный совет, а тяга к абсолютной чистоте, точности и строгому домашнему порядку была в ней просто неистребима. Сам же Вяземского считал Ильзе Круменьш скорее домоправительницей, чем обычной домработницей.

— Добрый день, господин доктор. Хочу заметить, что сегодня вы задержались к обеду, он уже готов и, как у вас говорят, «давно стынет». Благоволите подать его в гостиную или кабинет? — такими словами Ильзе встретила Вяземского. Нужно отметить, что она была единственным человеком, которому Пётр Апполинарьевич позволял называть себя «доктор».

— Через пятнадцать минут я жду обед в гостиной, уважаемая Ильзе, — слегка извиняющимся тоном ответил Вяземский и шагнул вглубь просторной прихожей.

Апартаменты, в которых чуть меньше века проживали Вяземские, выглядели крайне внушительно, хотя их хозяева и не имели прямого отношения к этому княжескому роду. Большая прихожая соседствовала со светлой и просторной комнатой Ильзе. Гостиная, подобная парадному залу, окна которого выходили на набережную Фонтанки с видом на Михайловский замок находилась напротив большой, но очень ухоженной кухни, а просторная спальня хозяина соседствовала с его кабинетом. Все эти помещения располагались по бокам широкого и очень удобного коридора, покрытого старинным, но добротным паркетом. Со времени смерти родителей Петра Апполинарьевича в родовом гнезде Вяземских поселилась тишина и пустота. А взаимное одиночество сблизило таких разных во всём людей, как Петр Апполинарьевич и Ильзе Круменьш. Ни у него, ни у неё семьи не имелось. Вяземский пока ещё ей не обзавёлся, а Ильзе уже позно было серьёзно думать об этом, потому она относилась к Вяземскому, как к давно состоявшемуся родственнику.

***

После рюмки «П. А. Смирнов» отведав тарелку наваристого супа айнтопф, а затем разделавшись с панфиш из трески, Вяземский слегка отяжелел и откинулся на спинку венского стула. Так продолжалось недолго — Ильзе, убрав посуду, подала чай с ароматным печеньем зимтштерн собственного приготовления, хозяин обожал выпечку с корицей. Неспешно попивая горячий чай, Пётр Апполинарьевич окинул взглядом пространство гостиной и горестно вздохнул. Здесь всё дышало давно ушедшим прошлым.

И импозантная мебель начала века, и серебряные подсвечники, и широкий дубовый стол на восемь персон, покрытый шитой золотистой нитью белой скатертью, и изразцовая печь напоминали Петру Апполинарьевичу о предках. Со стены на Вяземского смотрел портрет далёкого деда — Антона Петровича, одетого в генеральский мундир. Лицо серьёзное, пристальный, решительный взгляд военного человека, парадный тёмно-зелёный мундир со скошенным воротником украшен золотым шитьём в виде дубовых листьев и двумя эполетами с густой бахромой и полем из сплошной золотой «рогожки». Генералом от артиллерии этот Вяземский, по «Табели о рангах» представитель V класса, который соответствовал гражданскому статскому советнику, участвовал в русско-турецкой войне 1828–1829 гг. Антон Петрович отличился в военных действиях на Балканах, но был тяжело ранен и вынужденно покинул армию. За воинские заслуги и верность императору, по высочайшему повелению, в отставку генерал вышел тайным советником, чиновником IV класса. Но через год его не стало. Супруга Антона Петровича не вынесла утраты и ушла в след за ним.

Отец Петра Апполинарьевича — Апполинарий Антонович был единственным сыном генерала, но по его стопам не пошёл. Он служил в управлении военно-учебных заведений. Не являясь военным чином, по должности Апполинарий Антонович соответствовал армейскому полковнику и относился к коллежским советникам, что соответствовало VI классу. Отец Петра Апполинарьевича умер вместе с его матерью от очередной вспышки холеры — в жаркий день они выпили по стакану некипяченой воды в ресторации на углу Мойки и Невского проспекта. С 1830 года эта злая напасть уже четыре раза посещала Санкт-Петербург: сказывалось низкое качество питьевой воды и отсутствие достойных столицы Империи канализационных сооружений.

Сам Пётр Апполинарьевич тоже не служил в армии, но сегодняшний его гражданский ранг коллежского советника — представителя VI класса, соответствовал званию пехотного полковника. VIII класс, предоставляющий личное дворянство, давал молодому Вяземскому возможность обучения в любых военно-учебных учреждениях, даже без помощи отца. И Пётр Апполинарьевич без труда поступил в Императорскую Военно-хирургическую Академию, в то время курируемую военным ведомством. Гражданскую службу Вяземский начал с коллежский асессора, того самого VIII класса, а через восемь лет дослужился до сегодняшнего гражданского статуса и обращения "ваше высокоблагородие". Конечно, теперешний годовой доход Петра Апполинарьевича и его деда отличались, но сердобольный генерал оставил потомкам в наследство три крупных деревни в соседней Олонецкой губернии, и крепкие крестьянские хозяйства приносили стабильный прибыток. Нет, Вяземский не считался уж очень зажиточным дворянином — имелись и побогаче, и победнее, но Пётр Апполинарьевич никогда не бедствовал да ещё и прислугу содержал — три раза в неделю сестра Ильзе — Данута помогала той с приобретением продуктов, уборкой помещений и приготовлением пищи. Покончив с чаепитием и поблагодарив Ильзе за старание, Пётр Апполинарьевич переместился в кабинет, туда же Ильзе подала свежие газеты и почту. Это рабочее помещение тоже носило следы пребывания в нём деда и отца Вяземского. Книжные полки, массивный пьсьменный стол с серебряной чернильницей, тёплый и мягкий персидский ковёр на полу. Исключая приверженность к старомодному звонку-колоколичику, Пётр Апполинарьевич совсем не слыл ретроградом. На стене висел телефонный аппарат за № 75 — один из, уже имевшихся, тысячи пятисот городских номеров-абонентов, Москва в этом плане отставала. Цена обладания такой возможностью составляла двести пятьдесят рублей в год, в то время, как самая роскошная шуба стоила восемьдесят пять, а мешок картофеля — один рубль. Телефонная связь для Вяземского являлась не роскошью или предметом особой гордости, а рабочей необходимостью. Номер абанента под названием "1-й участок Коломенской полицейской части" значился как 54, а 2-й участок шёл под номером 55. Удобно расположившись в кресле, Вяземский принялся перелистывать газеты. В "Санкт-Петербургских ведомостях" его внимание привлекла статья журналиста — криминального репортёра Г.Д. Белосельцева под названием «Время жнецов». Написанное, вызвало в Вяземском двойственное впечатление:

«Век XIX близится к завершению, но «эра страха» в Великобритании и Соединённых Штатах Америки, стартовавшая в самом его начале, не отпускает эти цветущие и прогрессивные страны.

Rippers-эпидемия охватила Туманный Альбион и два года кровавые жнецы снимают свой преступный урожай. «The London Times» сообщает:

«Сегодня утром полицейский констебль Уильям Пеннетт обнаружил безголовый и безногий торс неопознанной женщины под железнодорожной аркой в Пинчине. Представляется вероятным, что убийство было совершено в другом месте и что остальные части расчлененного тела были утилизированы преступником в разных местах Пинчина. Туловище женщины было найдено в 5:15 утра под железнодорожной аркой на Пинчин-стрит в Уайтчепел. Обширные синяки на спине, бедре и руке жертвы свидетельствуют о том, что она была жестоко избита незадолго до смерти, которая произошла примерно за день до обнаружения ее тела. Живот жертвы сильно изуродован, как поступал Jack the Ripper, хотя её гениталии не были повреждены. Полиция считает, что расчлененные части тела были перенесены в другие места намеренно. Возраст пострадавшей оценивается в 30–40 лет. Несмотря на осмотр местности, никаких других частей ее тела не обнаружено, и ни жертва, ни виновник так и не идентифицированы. Главный инспектор Свонсон и комиссар Монро отмечают, что присутствие (наличие) крови на туловище указывает на то, что смерть жертвы наступила не от кровотечения при перерезания горла. Патологоанатомы, однако, утверждают определённо — общая бескровность тканей и сосудов указывает на то, что причиной смерти жертвы стала массивная кровопотеря. Предположение ряда газет о том, что тело принадлежало пропавшей Лидии Харт, было опровергнуто после того, как ее нашли выздоравливающей в больнице после „небольшого веселья“. Другое утверждение о том, что жертвой была пропавшая без вести девушка по имени Эмили Баркер, также было опровергнуто, поскольку торс принадлежит более старой и высокой по росту женщине. Суонсон не считает это преступление делом Jack the Ripper, а вместо этого предлагает связать его с преступлениями на Темзе. Данное преступление он представляет себе одним из серии нераскрытых убийств, имевших место в Лондоне с 1887 по 1889 год в районе Темзы. В серию вошли четыре инцидента, которые были зарегистрированы как принадлежащие к одной и той же серии, названной „Thames Torso Murders“. Нужно отметить, что дело самого Jack the Ripper, начатое год назад, так и не привело к раскрытию и заждержанию преступника, а следствие продолжается и по сей день. Атмосфера страха и ужаса от криминальной ситуации в столице шагнула далеко за её пределы. Британия потрясена и угнетена происходящим. Не придёт ли следующий, очередной Jack the Ripper?».