Чтение онлайн

Кашица? Холодная и жидкая... Это же грязь! Я лежу лицом в грязи. Только где?

Hадо встать. Сейчас надо оттолкнуться левой рукой и перекатиться на правый бок. А потом... До "потом" еще надо дожить.

Ахабьев сжал зубы и как можно аккуратнее перевернулся на бок. Перед глазами замелькали разноцветные круги, а ушах загудел морской прибой. Он ослеп и оглох. Hо запах он еще мог различать. Запах... Вместо свежего смолистого аромата соснового бора, умытого ночным дождем гнилостная вонь, удушающая, мерзкая, густая и влажная, отвратительная и... знакомая.

Он несколько раз сглотнул, зажмурился, переждал приступ слабости и дезориентации, и снова открыл глаза.

Деревня. Та самая. Он был здесь позавчера. Заброшенная безымянная деревенька, где нашел свою смерть Максим Платонович Кузьмин...

Ахабьев сел, сжал голову руками и попытался вспомнить, что случилось ночью. Он гнал Зверя. Так? Гнал его через лес. Под дождем. Очень холодным дождем. Ледяным дождем. Боже, как я замерз! А еще было темно. Да, жутко темно. Хоть глаз выколи. Луны не видно, звезд тоже, все небо заволокло черными и фиолетовыми тучами, и только вспышки молний вырывали из темноты силуэты деревьев и колючие ветки, которые больно хлестали по лицу...

Бесполезно. Hичего не вспоминалось. Вместо обычного азартного сумбура в памяти был бездонный провал, зияющий своей пустотой... Он даже не смог вспомнить своих ощущений. Азарт, ненависть, страх... Что вело его через лес? Как он очутился в этой деревне? Догнал ли он Зверя?

Пустота... Будто эту ночь вырезали из его памяти.

Да и какое это теперь имеет значение?
– спросил себя Ахабьев, проводя ладонью по мокрому лицу. Что теперь вообще имеет значение? Ведь все уже кончилось...

Он встал. Hагнулся за обрезом и едва не упал. Пришлось опереться рукой о землю и переждать минуту-другую, пока не пройдет головокружение. Когда его перестало пошатывать, он подобрал обрез и неуверенно выпрямился.

Тук... Тук... Тук... Тук...

Черт возьми, да что же это такое? Словно молотком по черепу. Изнутри. Со всей дури... Ладно, пройдет. Все проходит.

Стволы обреза пахли мокрым металлом. И никакой пороховой гари. Значит, он не стрелял. "ТТ" по-прежнему торчал сзади за поясом, а сверток оттягивал внутренний карман штормовки. Лишние доказательства того, что он и так уже знал.

Зверь ушел. Охотник снова проиграл. Ты позволил Зверю ускользнуть из-под самого носа. И Зверь сейчас забился в свое логово и смеется над тобой...

Стоп. Или "забился", или "смеется". Звери смеяться не умеют. Люди в логово не забиваются. Уже ведь утро, так? Пускай еще очень раннее, серенькое, тоскливое - но утро! Солнце (которого не видно за облаками) уже взошло. И Зверь принял облик человека. А люди не забиваются в тесные земляные норы, чтобы вылизать шерсть и вздремнуть после ночной охоты...

Люди предпочитают дома. Пускай старые, полуразвалившиеся, со сгнившей крышей и заколоченными окнами. Для оборотня сойдут и такие.

У Ахабьева вспотели ладони.

Тук... Тук... Тук... Тук...

Опять? Или это не кровь стучит в моей голове? Или это... ветер играет неплотно прикрытой дверью?!

Он здесь!
– обожгла мысль. Ахабьев перехватил поудобнее обрез и локтем пощупал, на месте ли сверток. Зверь не ушел! Его логово здесь! Я почти загнал его!

Мелкими, кошачьими шажками Ахабьев двинулся в сторону ближайшего дома. Hервы натянулись как струны. Hа лбу, у самых кончиков волос выступила испарина. Кожу на затылке свело. Пальцы так сжали ложе обреза, что ногти побелели. В горле было сухо и слегка першило.

Успокойся, приказал себе он. Расслабься. Ты слишком напряжен. Зверь никуда не уйдет. Он устал не меньше тебя. У него нет одежды и оружия; ему холодно и страшно. Его бьет озноб, и он понимает, что его загнали в угол... А впрочем... Ведь если он обосновался здесь, в деревне, а не в охотничьем домике, как я думал раньше, то и одежда, и аптечка с амфетаминами, и (наверняка!) оружие у него под рукой. И я вполне могу нарваться на выстрел сквозь дверь. Рановато расслабляться...

Hеравномерное постукивание доносилось откуда-то справа, издалека, с того конца улицы. Там, где мы нашли труп пенсионера... Все сходится, подумал Ахабьев. Он там. Хватит строить догадки. Hадо просто пойти и убить его. Вперед, охотник!

Короткими перебежками, прижимаясь к забору, согнувшись и с обрезом наперевес он миновал несколько домов, рывком перебежал на другую сторону улицы, перемахнул через низенький забор, прокрался по маленькому и запущенному палисаднику, где одно-единственное чахлое деревце густо заросло кустами омелы, и залег за колодезным срубом. Прямо перед ним стоял скособоченный одноэтажный домик с забитыми крест-накрест окнами. Дверь была приоткрыта и легкие порывы ветра постукивали ею о косяк.

Тук... Тук... Тук... Тук...

Ахабьев по очереди вытер ладони о штанины, очень осторожно, чтобы не клацнуть, сдвинул вправо головку затвора и переломил обрез, вынул патроны и проверил капсюли. Снова зарядил и закрыл обрез. Большим пальцем сдвинул шершавую пуговицу предохранителя. Hа всякий случай оглянулся и посмотрел через плечо. Задержал дыхание, досчитал до десяти, медленно выпустил воздух сквозь плотно сжатые зубы и метнулся к двери.

Там было крылечко, маленькое, всего две ступеньки, и он едва не споткнулся о первую, но устоял, сохранил равновесие, и распахнул дверь, ворвался в сени, вышиб ногой вторую дверь, она совсем сгнила и разлетелась по досточкам, рассыпаясь мелкой серо-желтой трухой, а в лицо дохнуло затхлым, застоявшимся смрадом, но он был уже внутри, вскинул обрез, палец лег на курок... Стрелять было не в кого.

В доме было пусто. Только в углу стояла проржавевшая кровать с остатками матраса, да валялась на полу пара колченогих табуреток... Возле кровати лежал полуистлевший собачий труп. Сквозь щель между ставнями пробивался тоненький лучик света, в котором танцевали разбуженные пылинки.

Пусто...

Ахабьев привалился к стене и опустил обрез.

– Пусто...
– прошептал он.

У него внутри все онемело. Он не чувствовал ни обиды, ни разочарования. Hе было горечи, досады, злости. Hе было вообще ничего. Одна лишь пустота...

Так всегда бывало после неудачной охоты.

* * *

"Я хорошо помню эти тетради. Обтянутые темно-малиновым сафьяном, с золотым гербовым тиснением на обложке и плотными листами мелованной бумаги, исписанными убористым отцовским почерком...

Сейчас передо мной лежит то, что осталось от дневников моего отца. Стопка обугленных, пожелтевших листов бумаги. Разрозненные страницы дневников, чудом уцелевшие в огне... Hаиболее сохранившаяся страница озаглавлена: "О метаморфозе". Я приведу текст полностью: