Чтение онлайн

– А мне кажется, парнишка по крайней мере заслуживает уважения, – отвечаю я. – Судя по всему, он знал, что остаток лет проведет в тюрьме. Парень даже не пытался скрыться или убежать. Это требует характера.

– В тюрьме ему покажут характер.

– А что ты знаешь о нем?

– О ком?

– Об этом парне.

– Что мне еще о нем надо знать?

– Ты не знаешь ни его мотивации, ни его истории. Я, правда, тоже ничего не знаю о нем. Но могу предположить (исходя из того, что видел), что он не человек ненависти, который ищет лишь повод для разрушения. Он действительно считал, что, взорвав завод, он совершит что-то важное для планеты, для людей. Он был готов провести остаток дней в тюрьме ради этого.

– Нельзя. Взрывать. Заводы!

Мой дядя набухает. Лицо его краснеет, я вижу, как он отгоняет мои мысли от себя, как мух, слетевшихся на его пот. Но я же говорю о простом человеческом сострадании. Муж чувствует напряжение своего партнера, но предпочитает встать из-за стола и удалиться в спальню.

– Кто так сказал?

– Бог! Все… В Конституции сказано: нельзя взрывать заводы!

– Так и сказано?

– Так и сказано!

– Заводы взрывать можно. Ты собираешь бомбу, проносишь ее на завод и взрываешь. Ничего сложного. В дьюти-фри тоже можно купить ингредиенты для самодельного пистолета и пронести его в самолет. Безопасность – та еще иллюзия. Но нужно помнить, что потом ты сядешь в тюрьму на остаток жизни. Вот и все. А дальше решай сам. И ничего больше! Может быть, поступок этого человека был последней отчаянной попыткой донести какую-то идею до нас с тобой. Чтобы мы услышали этого паренька. Подумали над тем, что он хотел сказать. А не видели в нем абсолютного врага, человека, несовместимого с нашим существованием.

– Глупости! Мы имеем право на частную собственность!

Как же легко человек принимает религию. Смотрю на своего дядю и понимаю, что он молится на свою собственность. Он убьет любого, кто вломится к нему в дом без спроса, и по закону будет невиновен. Если его муж изменит ему, он найдет его с любовником и точно так же застрелит. За нарушение частных владений.

– Дядя, я хотел вам рассказать одну историю на схожую тематику, которую я видел в одном фильме. Главная героиня, нимфоманка, встречается с одним мужчиной, который оказывается педофилом. Мужчина до этой встречи сам не знал о своем влечении. Но нимфоманка, на то и нимфоманка, что улавливает мельчайший фетиш своего партнера. Может быть, мужчина и знал на самом деле о своей особенности, но так сильно подавлял свои чувства к детям, что никогда никого и пальцем не обидел. Так вот. Разве он виноват в том, что педофил? Разве он не боролся с этим всю жизнь? Разве он не достоин нашего уважения? Мы, ходящие от одного увлечения к другому, борющиеся со скукой, бессмысленностью существования, еще смеем осуждать кого-то.

– Мое существование, в отличие от твоего метания, очень осмысленное. А эти люди – больные. Они должны лечиться.

– Но ты же сам гей!

– Ты думаешь, что геи больные?

– Нет, я думаю, что ты, как никто другой, должен уметь сострадать людям, понимать их. Смотреть на мир шире.

– Я не хочу больше об этом говорить. В Советском Союзе все бы они сидели в тюрьме.

Ого, вот тебе и Советский Союз. Ты бы и сам в тюрьму сел… Впрочем, и я тоже. Но говорить, правда, больше не о чем. Ярлык повешен. Почему так сложно относиться к людям с уважением? Мне так одиноко, а передо мной подобие человека. И поговорить не с кем – каждый раз одно и то же. Каждый раз я прихожу в этот дом и разговор перерывается, не начавшись. Я бы мог поговорить о приобретенных вещах, поездках их семьи, проблемах на работе, но в таком случае у меня начнется приступ тошноты. Потому что я все это уже слышал. Потому что все это о потреблении.

Ну о чем можно говорить с тем, у кого такие моральные нормы? Иисус говорил о сострадании две тысячи лет назад. Американцы говорят о толерантности сегодня. Но мало кто проявляет ее. Вокруг сплошная ненависть и страх. Стоит принять чье-то мировоззрение как допустимое, и вот сразу ты станешь таким же. К примеру, многие мужчины испытывают отвращение к геям, а на самом деле они просто боятся геев. Как будто стоит перестать испытывать к ним отвращение, и моментально ты окажешься в постели с мужиком. Чувствуешь страх, что тебя засмеют. Ведь хочется быть брутальным. Но мой дядя и есть тот самый гей – что это дало ему? Ничего. В детстве его «булили» в школе. У него постоянно были конфликты с родителями, которые даже отправляли его в христианские лагеря по перевоспитанию. Но как только он вышел замуж, все страдания и притеснения были забыты. Он нашел себе круг друзей, которые его принимают, семью, работу. И тяжелое детство ушло. Вернее, он и стал похожим на свое окружение из детства. Геем, притесняющим остальные майноритис. Вспомнил, как недавно я видел одного афроамериканца, который орал о том, что нужно построить стену на границе с Мексикой.

Мне необходимо что-то делать. Он же неглупый, мой дядя. Я люблю его! При всем отвращении… А таких тысячи. Нужно просто понять, как с ними говорить. Как сказать. Что сказать. Мой дядя не поймет рассказов, которые я пишу. Может, написать роман? Легкий роман-боевик. Так, чтобы он мог прочитать его и получить удовольствие. А между строк я буду что-то тихо шептать. Общаться с его подсознанием.

А дети? Как жалко его детей… Дети вырастут точно такими же, как и он. Может, устроиться работать в школу? Преподавать математику… Если я что-то и понял за мой роман с ней, так это то, что это единственная наука, где есть четкое разделение на черное и белое. И после того как человек проводит достаточно времени, работая с логикой и аксиомами, черным и белым, он начинает видеть, что в мире не существует никакого белого и черного. Все серое. После тысячи решенных теорем у человека появляется этика рассуждения, этика мысли. Споры математиков о философии достигают таких высот, которые недостижимы без упражнений в логике. Математик никогда не может сказать о чем-то в этой жизни наверняка. Что что-то правильно, а что-то нет. Он всегда скажет, что «ему кажется» или «по его опыту» это правильно. Математик всегда открыт к тому, чтобы его переубедили. Доказали обратное. Он всегда допускает, что может ошибаться. А значит, такой человек развивается. А значит, такой человек слушает, что происходит вокруг. Он по-настоящему знает, что ничего не знает. И с ним можно общаться обо всем. А с этим куриным человеком мне не о чем говорить. Потому что он не слышит. Потому что у него на все есть свое мнение.

Я прощаюсь с семьей и выхожу на свежий воздух. Ряд машин. Ряд домов. И в каждом свой американский дядя ложится спать. У каждого по дому и по машине. Он думает о новом доме и о новой машине. У каждого – по купленной жизни. И все будет продолжаться. Вечный сон удовольствия. Вечный сон потребления. Последовательность снов. И надежда лишь на то, что где-то внутри у этих людей есть еще кто-то, кто скажет, что жизнь их пуста. И если вдруг голос этого истинного человека не заглушат наркотиками и алкоголем – может быть, тогда кто-то что-то создаст. А пока я хожу между домами, ощущая свое одиночество. Может, взять автобус и доехать до этого террориста? Хотя нет – завтра я собирался увидеться с Эльзой.

Целый день провел у Эльзы дома. Она все-таки заболела после нашей прогулки. Весь день смотрел на пол в ее квартире. У нее ламинат. Ла-ми-нат. Не могу перестать повторять это слово. Ламинат. Ну и при чем здесь этот ламинат? Ла, ами, на ты, амур, любовь, друг, мы, ты. Ламинат.

Сегодня, резко проснувшись, я побежал к столу, чтобы записать остатки воспоминаний сна. Кажется, в нем, во сне, кроется очень многое, но я пока не могу всего разглядеть.

Действие происходит на Мальте. Во сне я еще студентом приехал на остров учиться в летней школе. В программе несколько разных курсов на выбор, и я решил взяться за лекции по испанскому языку. (Эльза, кстати, говорит по-испански.) Я иду по жарким каменным и многолюдным улицам Мальты, пытаясь найти дом, в котором будут читать лекцию, но слишком поздно понимаю, что номера домов убывают, а не возрастают, как мне нужно, и что я уже давно прошел мое здание, а значит, продолжаю двигаться в противоположную сторону. (Молодость ушла? Время учиться прошло? Навеяно дядюшкиным Нью-Джерси?) Борясь с судьбой, я поочередно вхожу в разные дома, каждый раз убеждаясь лишь в том, что среди них нет того, который я ищу. Нет, я не поворачиваю обратно, я иду вперед в надежде на то, что нужное окажется там, куда я иду. Бессмысленное действие, почему же я его повторяю? Окончательно осознав свое бессилие, я присаживаюсь отдохнуть на диван в подземном переходе. (А вот это странно – в Нью-Йорке нет подземных переходов… Скучаю по Москве?)

Через какое-то время ко мне подходит мужчина, ведя рядом с собой велосипед. Его торс напоминает бочку, а форма головы похожа то на грушу, то на лампочку. Маленький комок волос не позволяет назвать голову полностью облысевшей, но растительность напоминает неуместный одуванчик, одиноко стоящий на вспаханной для посева смуглой земле цвета его загара. У мужчины огромные животные глаза и кустарная небритость, а на теле множество ссадин и шрамов от пуль. Носки с тапочками, шорты, майка-алкоголичка и рюкзак.

Во сне я воспринял мужчину как человека, который «знает, как жить». Человека, способного выжить в любой ситуации и плевавшего на мнение других. «If you can make it there, you’ll make it anywhere». Помню, он мне показался столь сильной личностью, что мне пришлось удерживать себя, чтобы чрезмерно не идеализировать мужчину за его «автономность». Доверившись, я спросил: «Не знаете ли вы дорогу к тому дому, где у меня должна быть лекция?» Мужчина открыл свою залитую кофе карту, и я подумал, что мне бы стоило завести такую же. (Эх, я все еще желаю четкую программу жизни! Жажду наставника! Хотя бы научного руководителя.)