Чтение онлайн

– Зачем им нужны комнаты?
– сказал Есенин.- Писатель должен жить необыкновенно! Лучше всего я пищу в номере гостиницы!
– Тут он оглядел стены и спросил Иванова: - Где же твоя классная доска?

– Я оставил ее в Кривоколенном на память Вороненому!

– На чем же ты пишешь?

Иванов взял фанерную дощечку, опустился на низенький табурет, положил ее на колени.

– Так я написал "Бронепоезд"! Сергею это очень понравилось, он сел на табурет, положил дощечку на колени:

– Ох, как хорошо! Ты, Всеволод, настоящий писатель! Ну, я отсюда никуда не пойду!
– И обратился ко мне: - Мотя, будь добр, забеги к Косте. Пусть не ждет меня" а приходит сюда!

– Сережа! Если я опоздаю на заседание, мне попадет от правления Союза поэтов.

– Ты вали на мою голову!
– Есенин посмотрел на меня светло-голубыми глазами и повторил: - Будь добр!

Он подошел к лежащему возле печки коврику, лег на него и, смотря на плящущее рубиновое пламя, начал читать словно слегка простуженным, но согревающим сердце голосом:

Знаете ли вы,

Что по черни ныряет весть,

Как по гребням волн лодка с парусом низким,

По-звериному любит мужик наш на корточки сесть

И сосать эту весть, как коровьи большие сиски...

С. Есенин. Пугачев,- Собр. соч., т. 4, стр. 174.

Выйдя из подъезда, я подрядил извозчика в два конца: к Константину Аристарховичу Большакову, а потом в Дом Герцена. Поэт жил в Малом Гнездниковском переулке, в двухэтажном красном доме, напротив здания, где ныне помещается Государственный комитет кинематографии.

{215} Высокого роста, стройный, с красивым лицом, Константин слегка картавил, по своим манерам напоминал сошедшего со страниц английского романа денди.

Я застал Большакова одного, он лежал на исполинской кровати, где могли поместиться добрых пять человек, и читал книгу. Я сказал, куда его приглашает Есенин и добавил, что могу подвезти на извозчике.

– Такую встречу нельзя пропустить!
– проговорил он и стал поспешно собираться.- Вот только вооружусь!
– пояснил он и, взяв из буфета бутылку мадеры, сунул ее в карман.

Потом надел шубу, шапку, пошел на кухню, где его жена Мария Григорьевна готовила обед, и сказал ей, что идет со мной на срочное заседание в Дом Герцена...

7 апреля 1924 года около десяти часов утра в нашей квартире раздался звонок, я отпер входную дверь - передо мной стояли Сергей Есенин и Всеволод Иванов. Они сняли пальто. Оба были в серых костюмах светлого тона, полны безудержного веселья и солнечного дыханья весны. У Есенина в глазах сверкали голубые огни, с лица не сходила знакомая всем улыбка и делала его, в золотой шапке волос, обворожительным юношей. Иванов, видимо, хотел казаться солидным, хмурил брови, поджимал губы, но Сергей толкнул его локтем в бок, и Всеволод, не выдержав, засмеялся и сразу стал добродушным, привлекательным. Еще идя по коридору, они, перебивая друг друга, восклицали: "Теперь будет читать, как миленький".- "Надо бы туда же и директора!" - "Он - толстый, не влезет!" Усевшись в моей комнате в кресла, гости посвятили меня во вчерашнее их похождение.

Возвращаясь с именин, они проходили мимо Малого театра и увидели вывешенную при входе афишу с объявленным на две недели вперед репертуаром. Все это были старые русские и зарубежные драмы. Сергей и Всеволод возмутились: в театре не идет ни одна советская пьеса! Им часто жаловались драматурги на то, что театры не только не принимают советские вещи к постановке, но даже отказываются их читать. Есенин и Иванов решили поговорить по душам с заведующим литературной частью и прошли через артистический подъезд к нему в кабинет. Заведующий - благообразный, худощавый и спокойный {216} человек, был удивлен и обрадован приходом известных писателей. Сперва беседа шла в мирном тоне, но, когда заведующий стал доказывать, что высокочтимые артисты, не находят для себя в новых драматических произведениях выигрышных ролей, Всеволод любезно осведомился, читает ли он, заведующий, пьесы советских авторов. Тот закивал головой и даже слегка возмутился: что за вопрос! Тогда Есенин предложил своеобразную игру в фанты; заведующему будут названы пять советских пьес, если хотя бы одну он читал и расскажет содержание,- выигрыш на его стороне, если нет - победили они, писатели. Заведующий пересел с дивана на кресло, потер руки и согласился. Выяснилось, что ни одной из пяти пьес, которые ему назвали, он не читал. Только одна была известна ему - увы!
– по названию.

– Признаетесь, что проиграли?
– вежливо спросил

Всеволод.

– Признаюсь!
– вздохнул заведующий.

– А ну, взяли!
– скомандовал Есенин.

В одно мгновение легковесный заведующий был аккуратно водворен под диван...

Рассказывая об этом, мои гости подошли к книжным шкафам. Всеволод полистал брошюру " Гудини - король цепей", потом вынул из книги Миллера "Моя система", собранные мной программы чемпионата французской борьбы в цирке Р. Труцци с портретами налитых мускулами участников. Иванов сказал, что был борцом в цирке, и назвал еще две-три свои профессии. Но позднее я узнал, что до тех пор, пока он стал писателем, их было у него, пожалуй, больше, чем у Джека Лондона.

Покопавшись в сборниках стихов, Есенин извлек альманах 1915 года "На помощь жертвам войны: "Клич". Он нашел стихотворение Александра Ширяевца "Зимнее" и прочитал его вслух.

Там - далече, в снежном поде

Бубенцы звенят.

А у месяца соколий

Ясный взгляд...

Во серебряном бору

Дрогнет Леший на ветру,

Караулит бубенцы...

Берегитесь, молодцы!

{217}

– Хорошие стихи, а напечатали в подборку, - произнес с досадой Есенин, захлопывая сборник.- Такого безобразия в "Вольнодумце" не будет!

Я спросил, дано ли разрешение на издание "Вольнодумца". Он ответил, что теперь это его меньше всего волнует. Он подбирает основных сотрудников журнала, для чего встречается с многими писателями и поэтами. По его планам, в "Вольнодумце" будут участвовать не связанные ни с какими группами литераторы. Они должны вольно думать!

Он хотел печатать в "Вольнодумце" прозу и поэзию самого высокого мастерства, чтобы журнал поднялся на три головы выше "Красной нови" и стал образцом для толстых журналов. Конечно, в "Вольнодумце" обязательно будут помещаться произведения молодых авторов, только с большим отбором и с условием, если у них есть что-нибудь за душой.

Он говорил о журнале, то вскакивая с кресла, то снова опускаясь на него. Он распределял в "Вольнодумце" материал, сдавал его в типографию, корректировал, беседовал с директором Госиздата, договаривался о распространении издания.

Иванов напомнил ему об отделе "Вольные думы", где должны помещаться статьи и письма критиков, читателей, авторов. Есенин привел воображаемый пример: вот на страницах журнала напечатана вещь, вот вокруг нее в отделе поднялась драка: одни хвалят, другие ругают, третьи - ни то ни се! Но перья скрипят, интерес подогревается. Редакция, автор, критик читают и на ус наматывают.

Я спросил, кто намечен в сотрудники "Вольнодумца". Сергей сказал, что для прозы у него есть три кита: Иванов, Пильняк, Леонов. Для поэзии старая гвардия: Брюсов, Белый, Блок - посмертно. Еще Городецкий, Клюев.

– А новая гвардия?

– Будет! Надо договориться впрок!

– Значит, имажинистов отметаешь, Сережа?

– С чего ты взял?

Он сел в кресло, попросил бумагу. Я вынул мою записную книжку "День за днем", открыл чистую страницу с отрывными листочками и положил перед; ним. Взяв карандаш, он стал писать: