Чтение онлайн

{222} Вечером я принялся звонить по телефону имажинистам и выяснил: Есенин говорил с Грузиновым о статье для "Вольнодумца"; Н. Эрдман подберет отрывок из пьесы "Мандат"; Р. Ивнев заявил, что о "Вольнодумце" знает, не верит в то, что журнал будет, но, если нужно, даст новые стихи; Шершеневич удивился, почему Сережа сам ему не позвонил, или забыл номер телефона; художники Георгий Якулов и Борис Эрдман согласились сделать для журнала все, что нужно Есенину; Мариенгофу я показал записку Сергея в "Стойле Пегаса". Он прочитал и сказал, что с него хватит "Гостиницы".

Одиннадцатого апреля я пошел к трем часам в клуб поэтов, куда обещал зайти Грузинов, чтобы потолковать о моих стихах: я готовил вторую книгу стихов "Пальма" и дал ему почитать десятка три вещей. Войдя в клуб, я увидел за столиком Есенина. Очевидно, пообедав, он пил лимонад. Перед ним с пачкой стихов в руках ерзала на стуле с разрисованным лицом поэтесса и щебетала, как синица:

– Ах, Сергей Александрович! Вам я поверю! Вы поймете женскую тоску. Ах, Сергей Александрович. Увидев меня, Есенин спросил:

– Говорил?

– Да, со всеми!
– Ну, как?

Я показал глазами на поэтессу, Сергей взял из ее рук стопку стихов, положил в карман пиджака:

– Прочту!
– сказал он ей.- А сейчас мне надо поговорить!

Поэтесса защебетала и упорхнула, я сел на ее место, но не успел и рта раскрыть, как подошел Грузинов.

Иван поздоровался с Есениным, со мной, сел и сказал мне:

– Отобрал девятнадцать пьес. Неплохие. "Платан Пушкина" - отлично! Но надо доработать.

Сергей взял из рук Грузинова маленькую папку с моими стихами, нашел "Платан" и прочел его про себя. Потом расплатился с официантом, спросил у Ивана, что он будет делать. Тот ответил, что думает пообедать.

– Пошли, Мотя!
– предложил Есенин и повел меня в кабинет президиума Союза поэтов.

{223} Когда мы открыли дверь в комнату, два молодых говоривших поэта вскочили со стульев и вышли из кабинета. Мы сели за длинный стол, и Сергей стал читать "Платан Пушкина". Потом он спросил, есть ли у меня бумага, я вынул блокнот и открыл чистую страницу. В стихотворении было шестнадцать строчек, а он сделал около двадцати пяти замечаний, которые я записал:

– Пишешь: "грызут", а в следующей строке: "грызню". Не годится! Потом: "И тут говорили мне Пушкин". Мнепушкин! Замени! "Тихие плески". Нашел новый эпитет! Или: "О милой подруге!" Подумай! А уж это черт знает что: "Возглас земли"...

Раздраконив "Платан", он сказал, что после приезда из Ленинграда надеется получить от меня переработанное стихотворение, так как хочет в первом же номере "Вольнодумца" напечатать написанные разными поэтами посвященные Пушкину новые стихи.

– Сережа, где мне тягаться с именами?

– Кто редактор: ты или я?

– Ты!

– Работай!
– продолжал он сердито.- А не то пожалуюсь твоей матери!

Я работал над "Платаном", Есенин слушал стихи еще один раз и снова сделал замечания. Я не считаю "Платан" совершенным, но стихотворение дает понять, что волновало в то время Сергея и каким щедрым другом он был. Только поэтому позволяю себе познакомить читателей с этим произведением:

Платан Пушкина

Давно среброзубые волны

Шершавые скалы грызут,

И слышит возню полусонный

Зеленоволосый Гурзуф.

Тут с каждой лохматой верхушки

На землю течет теплота,

И тут говорили, что Пушкин

Любил седовласый платан.

Быть может, под скользкие плески

Он,- мудрый,- налаживал стих,

Быть может, он думал о Невском,

О гордой подруге грустил.

Иль просто запомнил он воздух,

И волны, и шепот земли,

Запомнил, как эти мимозы

Пунцовые звезды зажгли...

{224} Есенин перебирает в папке другие мои стихи: вот "Песня портного" (Напечатано в моей книжке стихов "Пальма". Изд. Всерос. союза поэтов, 1925.), которую я при нем читая в консерватории и у филологов, - он одобрительно кивает головой. Дойдя до "Песни о наборщике", он делает замечания, а потом, отлично знающий труд рабочих-печатников, дает поправки, советы, подсказывает кое-что. Я едва успеваю записывать в блокнот, обещаю все исправить. Я работал над "Песней о наборщике" до 1925 года, и она появилась во втором сборнике Союза поэтов в 1927 году.

Читая цикл "Россия", Сергей говорит:

– Ага, взялся за ум!

Однако из всего цикла ему нравится только третье стихотворение:

Еще задорным мальчиком

Тебя любил и понимал,

Но ты была мне мачехой

В романовские времена...

Там же.

Прочитав это четверостишие, он снова начинает критиковать, на этот раз суровей. В дверь стучится Грузинов, я впускаю его и закрываю дверь на задвижку.

– Исповедуешь?
– спрашивает Иван Есенина.

– Лентяй!
– восклицает по моему адресу Сергей.

– Но я ж....

– В поэзии, как на войне, надо кровь проливать!
– перебивает меня Есенин.

– Но я же, Сережа...
– повторяю я. Однако он опять не дает закончить.

– Ладно!
– и обращается к Грузинову: - Что со статьей?

– Дам! О влиянии образа на современную поэзию.

– Органического!

.- Понятно! И докажу, что некоторые поэты и на свет не родились бы, если б не твоя муза!

– Только полегче и потоньше!
– предупреждает Сергей.

– Дипломатии мне не учиться!

– И посерьезней! Не так, как в "Гостинице"."

{225} После этого Есенин спрашивает, что мне ответили остальные имажинисты. Когда я дохожу до Шершеневича, он говорит:

– Я лучше ему напишу.

Я протягиваю Сергею пол-листа чистой бумаги. Он пишет чернильным карандашом:

"Милый Вадим! Дай, пожалуйста, статью о совр (сменных) сти(хах), искус (стве) и стихи для журнала "Вольнодумец".

Любящий тебя

Сергей".

11/IV-24.

Вечером я прочитал по телефону эту записку Шершеневичу.

– Передай Сереже,- сказал Вадим,- напишу статью, все вольнодумцы облизнутся. А за стихами можно в любой день прислать!

Есенин уехал в Ленинград, и я узнал о его выступлении в зале Ф. Лассаля (бывшей городской думе) из писем членов "Воинствующего ордена имажинистов" (В. Эрлиха, В. Ричиотти, Г. Шмерельсона). Сергей пытался говорить о "мерзости в литературе", сделать "Вызов непопутчикам" и, кстати, во всеуслышание объявить о "Вольнодумце". Но его речь не имела того успеха, на который он рассчитывал, и, наоборот, чтение стихов было встречено грандиозной овацией.