Чтение онлайн

Я поднял, они уравняли; поменяв карты, я поставил по маленькой, они подняли, я в свою очередь тоже поднял, после чего пасанул. Русский выиграл тысячу четыреста, венецианец проиграл.

Мы как раз сыграли третью, когда хозяин привел молчаливого хамелеона лет сорока пяти в очках в титановой оправе. Хамелеоны: игроки, которые только присматриваются к столу и до поры до времени в игру не лезут.

Перед последней раздачей мы сделали перерыв. Я встал поглядеть в окно, следом поднялись остальные. В перерывах я всегда старался смотреть в окно. Здесь окно выходило в парк: женщина с терьером на коленях уже отправилась восвояси, скамейка опустела. Из пепельниц на столе тянулся сизый дымок. Я все стоял у окна. Русский прикупил еще фишек, венецианец развалился на диване. Хамелеон проследовал к напиткам, девица, прислонившись к стене, крутила часы на запястье. У меня оставалось двести евро с мелочью, хватит только на то, чтобы пасануть и уйти при своих. Уйти при своих: не рисковать и сбросить карты, потеряв лишь начальную ставку.

Я достал чековую книжку и выписал чек еще на тысячу восемьсот.

У-у-у, у-у-у: он воет весь вечер, до самой полуночи или даже позже. Мучается от того, что прошел еще один день. Скулеж, переходящий в урчание.

Следующие несколько часов дела идут по-разному. Он то дремлет, то просит ему почитать, то включает телевизор, то расспрашивает о Биби.

На сей раз требует альбом с фотографиями. Листая, вспоминает, что его мать держала запряженную белой кобылой двуколку, чтобы по воскресеньям объезжать Сан-Дзаккария.

– Сто тысяч евро не жаль, лишь бы туда вернуться. – Он тут же заходится кашлем.

– Она и правила сама?

– Решено, продаю здесь все и за сотню тысяч евро возвращаюсь на двуколке в одно из тех воскресений.

– За такое ста тысяч маловато будет.

– Ну, а ты?

– А что я?

– Что вспомнишь и сколько заплатишь?

– Опять эти дурацкие игры, – мне отчего-то смешно.

– Ты ж сам их и начал, не я.

Я задумываюсь, присев на край кровати, хотя точно знаю ответ:

– Несколько дней до Рождества, мы с Катериной сидим за столом в кухне. Я мелкий еще совсем, в духовке печенье с разноцветной глазурью, а она шепчет: завтра сочельник, Котя.

– Чудесно.

– Подозреваю, я был тогда абсолютно счастлив.

– И сколько ты готов заплатить?

– Пятьдесят тысяч.

– А сотню тогда за что отвалишь? За Биби?

– Эк тебя на ней переклинило…

– Маме бы она понравилась.

– Ты ее даже не видел!

– Так и я прежнюю, Джулию, толком не видел.

– Она-то тут при чем?

– Мама считала, что ты ее с собой не берешь, чтобы ненароком на кон не поставить.

– Но я же к вам ее привозил!

– Ну да, раза три.

– И что?

– А то, что карты из тебя даже чувства к женщинам вытравили.

– Как бы то ни было: на Биби полсотни. – Взбиваю себе подушку.

– Полсотни за роман, которому всего пара месяцев?

– А что? Она красивая.

– Насколько красивая?

Растягиваюсь рядом:

– Мне с ней хорошо.

– Тогда сотню на Биби. А еще на что?

– Не занудствуй, Нандо.

– Ну же! – петушится он. – Давай!

Я гляжу в потолок.

– Розовая ночь, когда мне выпала тройка [34] .

– Ого!

– Ага.

– И сколько ты выиграл?

– Не так чтобы очень много. Но тройка выпала.

– А покер выпадал?

– Да нет, конечно.

– Не выпадал, значит, покер? Четыре очаровательные карты, тебе бы непременно понравилось.

– Еще бы.

– А кому-нибудь из знакомых выпадал?

Я киваю:

– Одному парню из Буччинаско.

– И сколько он выиграл?

– Уже и не припомню.

– Счастлив он был?

– Мы никогда не бываем счастливы.

– Вы?

– Тебе бы в карабинеры да в участке на виа Дестра дель Порто допросы вести.

– Ну, расскажи, что это за «вы» такие?

Я осекаюсь, едва не ляпнув: те, кто живут полной жизнью. Но он уже зевает, рассеянно прикрывая рот рукой, потом вдруг резко отдергивает:

– Четыре карты, стало быть, просто чудесно. Какие-нибудь живописные руины, только чуток в порядок привести, и чтоб непременно с бассейном.

– Что еще за руины?

– Мой выигрыш в покер.

– Тогда уж мансарда в Буэнос-Айресе.

Он морщит нос:

– А разве не в Лондоне?

– В Буэнос-Айресе тоже играют в покер.

– Фриттата с колбасой.

– Сиськи.

– Локомотивы, которые гудели, подходя к станции, да так, что мы в цеху их слышали. Тина Тернер. Двуколка и белая кобыла.

– Карты.

– Да уж знаю, – удрученно вздыхает он.

– А если знаешь, зачем спрашиваешь? У тебя двуколка, у меня карты.

– Двуколка по воскресеньям, сразу после полудня.

Я сажусь на кровати, помогаю ему повернуться. Он что есть силы вцепляется в мою руку:

– А еще, бывало, по воскресеньям вожжи брал папа…

Чуть позже в дверь звонит дон Паоло, звонит уже второй раз. Нандо машет рукой, мол, не открывай, потом, минуты через три, выглядывает в окно, а тот все не уходит.

– Ладно, пускай поднимается.

Отказавшись от кофе, Паоло отстегивает связку ключей, бросает их на столе вместе с курткой и топает наверх, в спальню. Обходит кровать, присаживается на край.

Я прячусь от них в гостиной, в кухне, снова в гостиной, пока наконец не спускаюсь во двор и не задираю голову, глядя на горящие окна.

Они просиживают вместе около часа. Дон Паоло снова натягивает куртку, берет ключи. Выхожу его проводить.

– Знаешь, что мне сказал однажды Андреотти? «Все истинно верующие по сути своей романтики».

– Это Нандо-то романтик?

– Не иначе: как-никак девять лет в компартии…

Когда я снова оказываюсь наверху, он уже включил телевизор и, жалуясь на бок, щелкает каналами. Принимает морфин, вскидывает на меня глаза:

– Я спросил у Паоло, что лучше: верить самому или чтобы верили тебе.

– Ни то, ни другое. – Я укрываю его до пояса.

– Паоло почему-то уверен, что там я обязательно ее встречу. Ее, маму. – И вот уже он хочет ехать к ней, немедленно: поднимается, отбросив одеяло, ковыляет в сторону ванной. – Только побреюсь сперва.