Всё и сразу
Шрифт:
Вернувшись, застаю в его комнате свет. Поднимаюсь, заглядываю: сидит на полу, подложив под спину матрас, пытается собрать своего рыбака.
– Выброси, – бормочет. – Выброси все это к чертовой матери.
Подхожу, на сей раз он не сопротивляется. Поднимаю его, укладываю в постель.
– А всего-то покухарить хотел.
– И что бы ты приготовил?
– Голубя. У меня в морозилке лежит.
– Ну вот, настрой, значит, уже боевой.
Потом он засыпает.
Осколки я раскладываю по столу в кабинете, правда, склеить могу только самые крупные. В итоге к концу моих трудов у японского рыбака недостает рук и куска плаща.
Знать, что он умрет, и находить в этом утешение.
– У тебя дар, Сандро! Потому ты у деда в карты и выигрывал!
– Брось, Бруни, какой еще дар…
– Так я ж говорю: карты! Это даже лучше, чем лошади. Лошади себе на уме, а с картами все делаешь сам.
– Да я не знаю, что делать!
– Еще как знаешь!
– Ничего подобного!
– А тебе и не нужно быть знатоком, Сандро. У тебя дар! Слушай, давай так: сыграешь разок и поглядишь, зайдет или нет.
– Разок?
– Ну да, один разок.
– И когда же?
– Выясню, и сразу тебе звоночек.
По утрам я больше не просыпаюсь в тревоге о нем: не думаю, случится это сегодня, завтра или через несколько недель. Уже пару дней, открыв глаза, кошусь на окно, за которым свистит, отвечая зову маяка с Адриатики, парочка дроздов.
Потом одеваюсь и пытаюсь его покормить. Печенье, три глотка чая. До ванной он доходит сам, после чего возвращается в постель.
Говорю, что хотел бы сходить на часок прогуляться до прихода медбрата.
– На море туман.
Он, кажется, рад:
– Ну, привет туману!
Возвращаюсь, но медбрата еще нет. А я ведь специально сделал крюк, чтобы до последнего побыть вне дома: заскочил в газетный киоск и в бар «Дзета», где купил бриошь с тунцом и яйцами. Там же и съел, листая «Гадзетта делло спорт».
Ему приношу «Ресто дель Карлино» и подробный отчет: унылый прибой, туман, Гаттеи вконец разожрался.
– Филиппо Гаттеи? Ты его видел?
– Нет, я про архитектора [36] .
36
Филиппо Гаттеи – профессиональный футболист и однокашник Марко Миссироли, регулярно упоминаемый героями его романов. В Римини работают как минимум трое архитекторов с той же фамилией.
Он недоверчиво качает головой. Неужто, спрашивает, ни одна живая душа ракушки пособирать не вышла. Я вру, что там целые толпы – он закрывает глаза, наверняка представляет застывшую морскую слюну – соленый налет на берегу по утрам. Еще шаг – и ноги уходят по щиколотку. Над водой рассветная дымка, чайки безмолвно перелетают с места на место. И почему это в Римини чайки не кричат?
Представляю, как ему сейчас хочется выйти на пляж, стянуть футболку, перекинуть ее через плечо и, сунув шлепанцы за пояс, шагнуть в полосу прибоя.
– Ты уже у моря, Нандо?
Глаза по-прежнему закрыты, но он кивает, и я едва касаюсь его ступни ладонью: это, говорю, пена морская.
Его удары в тот вечер, когда я разбил японского рыбака: слабые, но точные и болезненные. Потираю плечо там, куда он бил, пока я тащил его в постель. Ярость приговоренного к смерти.
Ближе к вечеру получаю запрос на консультацию по мужскому шампуню против выпадения волос. Они хотят его перезапустить, начать кампанию на радио и телевидении. Добавили протеинов, избавились от парабенов, меняют цвет упаковки с красного на белый. Просят приехать в миланский офис: объясняю, что сейчас не в городе, могу разве что организовать видеоконференцию.
Договариваемся о конкретном дне и времени. Мужское – мой конек. С мужчинами мне проще, потому что их проще сбить с толку. Львы без гривы [37] , желание все контролировать, страх старения: в рекламном деле таких называют «возбудимыми покупателями» или попросту живчиками.
Медбрат по имени Амедео к своим тридцати уже отец двоих детей. Хвастает ими, пока крепит капельницу, словно это огромный успех.
– И зачем тебе двое? – Нандо весь внимание.
37
Лев без гривы – имеется в виду поговорка: «Лев без гривы – львица, мужик без бороды – девица».
– Тебе какое дело? – перебиваю я.
– Хотелось мальчика и девочку… – Амедео наконец заканчивает возиться с трубкой. Парень здоровый, но по натуре слишком чувствительный, с девически-гладкими щеками. Наклоняется посадить своего пациента, и тот доверчиво, обеими руками хватается за подставленную шею.
– Так кто в итоге, мальчик и девочка?
Амедео качает головой и смущенно отворачивается, словно не желая признаваться в постыдной слабости. Потом поднимает его и осторожно, как младенца в колыбель, перекладывает в кровать.
– А пока сдавали карты, что ты чувствовал?
– В каком смысле?
– Ну, что ты в тот момент чувствовал?
– Спокойствие.
– Спокойствие?
– Спокойствие. И влечение.
– Любопытство?
– Влечение.
– Поясни.
– Как будто тебе дарят подарок, а он в упаковке.
– Нетерпение, да?
– Как будто говорят: вот есть старый дом, практически руины, отдадут за гроши, нужно только отремонтировать. Но это значит впрягаться и делать ремонт.
– Но ведь это трудно.
– Взять сданные карты тоже непросто.
– Тебе бывало трудно брать карты?
– Ага.
– Ну, а когда тебе их уже сдали?
– Потом ясно, что с ними делать.
– А если сразу поймешь, что шансов немного?
– Просто не подавай виду, делов-то.
– Вот, значит, как затевается блеф!
– А ты сечешь!
– И каковы были самые ничтожные шансы, на которых ты блефовал? Какая была комбинация?
– Никакой.
– Совсем-совсем никакой?
– Совсем-совсем никакой.
Он осекается.
– И зачем тогда блефовать?
– Просто блефуешь, и всё.
– Иначе зачем садиться, да?
– А ты вот почему в маму влюбился?
– Ну, знаешь… Потому что это она.
– Так и я о том.
Амедео давно ушел, а ему все не спится. Просит меня принести из гостиной пластинки. Их штук сорок: достаю по одной, а он говорит «да», то есть нужно сохранить, поскольку цена на них еще будет расти, или «нет» – мол, решай сам. Мы спорим из-за Дзуккеро и «Матиа Базар», к которым он равнодушен. Зато Патти Право и Вендитти ничего не грозит. Единственные, по кому нет вопросов, – это Далла и Тина Тернер: хранить всё, хранить вечно.