Чтение онлайн

Вот чего ему действительно не хватало, так это той атмосферы, среды, понимающих друзей и восхищённого взгляда проницательных читателей. С детства привычной жизни, близких людей и недругов, сквозняков и теплыни, московских кухонь и прогулок по родному городу. Одним словом, жизни ему не хватало! Той жизни, в Союзе. Бестолковой, напряжённой, усложнённой и с неисчислимыми препонами, зато и с малюсенькими, но согревающими душу победами…

А эквилибристика – это так, для красоты слога. На мой взгляд…

Этим же летом произошли другие разнообразные события, оставившие след и в записной книжке писателя, и в эпистолярном наследии, и даже в картотеке калифорнийской клиники. С ней связана загадочная история, которая ревниво от меня скрывалась. В Сан-Франциско Некрасов попал в больницу. Его забрали прямо после встречи с читателями, чуть ли не с трибуны. Почувствовал себя плохо. Сделали операцию. На ноге, как дошли до меня слухи. Кто оплатил, не знаю, американские друзья, кто же ещё… Но как бы там ни было, через пару дней после больницы он уже был на выступлении Евгения Евтушенко.

Успел черкнуть мне письмецо:

«Сан-Франциско называют красивейшим городом в мире. Думаю, из-за милых моему сердцу трамвайчиков, какие были у нас в Киеве до войны. А Киев, спросите вы, как же Киев? Не буду вилять. Конечно, Киев – самый красивый из городов. Это ясно всем, и мне в особенности. И не спорьте со мной! Я понимаю и одесситов, и ленинградцев, и парижан, но Киев летним вечером или весенним утром, да и просто так – это таки да…»

И двинулся в Бразилию, в Сан-Пауло. Там собрался какой-то писательский конгресс, на который был приглашён и Некрасов. Предупредили: выступление не дольше десяти минут! Читать без перевода. Мы откровенно взволновались, а Вика делал вид, что и не в такие переплёты попадал! Доклад, написанный с твёрдым намерением потрясти аудиторию, был переведён на французский одним из лучших умов парижской славистики…

Письмо ко мне от 17 июня 1985 года, Сан-Пауло:

«Привет, дорогие мои родичи! …А вообще – блаженствую. Другого слова не нахожу. Никто не морочит бейцы. Борис Соломонович, одессит до 1922 г., внимателен и везде сопутствует. А когда он, утомившись, покидает меня, я шляюсь по центру этого не укладывающегося в голове по размерам, небоскрёбного 15-миллионного города и, в свою очередь утомившись, направляюсь в свою “Королевскую резиденцию” – Residence del Rey, где за 17 долларов имею прекрасный двойной номер не только с ванной, но и с кухней, посудой, вилками, ложечками и прочими чайниками. Даже под картиной есть сейф, которым меня долго учили пользоваться, но я понял, что закрыв его, я никогда его не открою.

А там (в Сан-Франциско. – В.К.), в ёб*ном “Эльдорадо” за 70 долл. я имел разве что бар, из которого пользовался только кока-колой. Правда, напротив отеля был очень симпатичный (по виду из моего окна) садик. Но, когда я вечерком решил посидеть в нём и подышать воздухом, выяснилось, что это сборный пункт педиков, всех возрастов и наклонностей. Подышал…

Конгресс я послал на х**. Вернее, они меня. Через того же Бориса Соломоновича передали, что я “приглашён как наблюдатель” (?!), иными словами спокойно обойдутся без моего “доклада”, тем более что по-французски здесь никто ни бум-бум. Думаю, что нечто подобное произойдет и в Рио… Не огорчусь ни на минуту – за эти две недели пусть немного отдохнёт язык…

Но главное моё наслаждение – до и после прогулок – это Остап Бендер со своими антилоповцами. Упиваюсь. Читается легко и весело – лучший вид отдыха! И бог ты мой, сколько хохм вошло в наш язык из “Телёнка”, побольше, чем из “Горе от ума”…

Целую! В. Послезавтра лечу в Рио».

Судя по слегка ненормативной лексике, писатель был всё-таки огорчён просаком с докладом. А огорчившись – выпил, хотя рисуется молодцом, мол, кроме кока-колы, ни-ни!..

Раз уж мы заговорили о путешествиях, расскажу-ка я об Амстердаме. Туда пригласил нас Виталий Поповский, добрый знакомый, деловой малый и балагур, из второй эмиграции.

Въехав в Бельгию, Вика исподволь начал склонять меня к посещению Антверпена. Я возражал, боясь не доехать засветло до цели. Но В.П. твёрдо распорядился:

– Сворачивай в Антверпен. Зайдем на пару часов в Королевский музей!

Раз мы здесь, сказал он, посмотрим на соперницу Джоконды! Так многие, дескать, утверждают. «Мадонна с младенцем» Жана Фуке!

Неземного очарования портрет любовницы Карла VII, слабосильного, меланхоличного и горбоносого французского короля. Фрейлина Агнесса Сорель – обворожительная красота и бледность, выпуклый лоб, осиная талия. Дама знаменита своим обнажённым левым соском, который почему-то будирует младенец Иисус. Я впал в изумление. Вика топтался вокруг меня, несказанно довольный впечатлением. Это первая настоящая фаворитка в истории французских королей, втолковывал он мне шёпотом на ухо. До этого монархи изменяли своим жёнам с обычными бесстыдницами, опрокидывая их на королевское ложе часто прямо на глазах у всего двора. А тут король даже бастардов от Агнессы признал своими, и неудивительно, от такой красавицы! Имея подружкой такое чудо, я бы тоже признал, подумал я. До сих пор помню её, Агнессу Сорель. И восторженный шёпот Вики…

Вечером поехали в амстердамский порт. Виталий Поповский был активистом Народно-трудового союза и занимался распространением антисоветской литературы. В основном среди моряков, сходивших на берег с советских торговых кораблей.

Виктор Платонович попросил показать, как подваливать к морячкам, завязывать разговор и знакомство. Пошли, пригласил Виталий. Сразу встретили четверых. Трое молодых пареньков и с ними старший, потом оказалось, помощник механика.

Услышав русскую речь, моряки напружинились и заняли круговую оборону, чуть ли не спина к спине. Мы, как люди капитана Кука перед туземцами, медленно приближаясь, жестами и мимикой показывали, что намерения наши самые что ни на есть мирные.

Ну, тары-бары, пригласили выпить, мол, угощаем соотечественников, да хотя бы вот здесь – неоновый силуэт обнажённой русалки опускал и поднимал кружку. Ребята переглянулись. После трёх месяцев в море… Решились, выпьем пива, и всё!

В якобы пиратской пивнушке всё было чин-чином – деревянные балки, пустые бочки, тусклые фонари, пиво, виски, музыка и девицы. Без меры воняло табачищем. Музыку перекрывали странные крики, как клич индейцев при атаке почтового фургона. Над каждым столиком висело чучело длиннохвостого попугая. Виталий, свой здесь человек, потянул за хвост, раздался боевой индейский вопль – мы все сжались. Потом заулыбались – таким манером подзывался официант.

Принесли пива, потом виски, ещё пива. Виталий выставил водку. Морячки стеснительно выпивали, вежливо и толково отвечали на расспросы, с которыми Некрасов прямо впился. Что думают об Афганистане? Как в Союзе с водкой? Сколько стоит? Сколько они получают? Знают ли о Сахарове и Солженицыне? Слушают ли «Свободу»? Как на корабле с дисциплиной? Висит ли ещё везде лозунг «Народ и партия едины»?

На удивление, самым разговорчивым оказался их старший, под конец даже не на шутку разозлившийся на советские порядки. Стучал пальцем по столу, возмущался и призывал в свидетели товарищей. Те соглашались: да, много у нас в стране дуроломства. Пашут они как савраски, а платят копейки… Вика даже забыл о дальнейшей выпивке, спрашивал, выслушивал, радостно смеялся незатейливым шуткам, обнимал парней за плечи. Вышли дружеской компанией.

Виталий начал доставать из сумки литературу, совал каждому карманного формата томики «Архипелага», «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, «Большой террор» Конквеста, книги Авторханова, Аллилуевой, брошюрки «Хроники текущих событий» и просто безликую пропаганду НТС. Моряки не отказывались, брали всё, засовывали книги за пояс и за пазуху. Успокоили В.П., мол, они знают, как провести этот товар в Союз. Там за книжки приличные деньги дают, говорили они, дружелюбно прощаясь.

Мы же вернулись в город, прогуляться по Амстердаму. Вроде как бы взволнованные, мы бестолково переговаривались, радостно вспоминали, кто что сказал, что ответил. Настолько увлеклись, что даже не сразу обратили должное внимание на доступных, по рассказам, девочек, сидящих в романтических и прочих позах в подсвеченных витринах, вдоль тишайших каналов. Но и обратив внимание, продолжали разговор о моряках. Как будет жалко, вдруг вздохнул В.П., если они все книги выбросят, ведь правда? Будем надеяться, что нет, зевнул я, чего не бывает. Виталий успокоил: многие действительно провозят всё это в Союз, а там продают прямо в порту…