Чтение онлайн

Я оглянулся, положил свои иконы на скамью. Почесал голову, пригладил волосы. Несколько раз осторожно кашлянул.

Никого.

В стене за иконостасом была приоткрытая дверь. Там мог кто-то быть, но из памяти всплыло — то ли из интернета, то ли из книг, — что входить туда запрещено. Я вздохнул, потом поднял голову.

Церковь не только побелили. Небольшой кусок потолка под белым куполом был расписан, но сделать успели немного, почему-то бросили и даже леса убрали. Я пожалел — роспись была хоть и современной, но очень красивой, радостной, и в этот момент я понял, почему люди ходят в церковь. Здесь была надежда.

Я услышал шаги и обернулся.

На пороге церкви стоял батюшка. Пожилой, худенький, загорелый, с белой-белой бородой и яркими, как у молодого, синими глазами. Просто Гэндальф, подумал я.

— Здравствуйте… — начал я и осекся. Я не знал, как обращаться к священнослужителям.

Батюшка перекрестил меня и, улыбаясь, подошел ближе.

— Здравствуйте. Вы ко мне?

— Я иконы привез, — смущаясь, сказал я. — Может, они вам пригодятся? Не знаю, конечно, насколько они ценные…

— Ценность иконы — понятие мирское, — ответил батюшка. — Спасибо. — И благодарность его прозвучала искренне. — Многие миряне иконы чуть ли не выбрасывают.

Я подошел к скамье и взял иконы, вопросительно посмотрел на батюшку. Тот кивнул, указал рукой на выход, кивком приглашая проследовать за ним.

Мы прошли в небольшой домик за церковью. Как оказалось, там была церковная лавка, но почти пустая — только свечи, несколько маленьких современных икон — я видел такие в домах у верующих друзей, — и небольшой ящичек для пожертвований.

Батюшка показал мне на стол, я бережно положил иконы. Света в домике было достаточно, но батюшка зажег еще и электрическую лампочку.

— Посмотреть надо, — объяснил он. — Разное бывает, вдруг икона действительно ценная.

— А что тогда? — глупо спросил я.

— Решение принимать вам. Или подарите храму, или музею, или продать решите.

Мне стало совестно.

— Я вам их принес…

Батюшка улыбнулся, прошел за стойку прислужницы, что-то вынул из ящика — оказалось, лупу, вернулся к иконам и долго рассматривал их, потом выпрямился и обернулся ко мне.

— Прошлый век, — сказал он. — Девятнадцатый, конечно. Вы из какой деревни-то?

Я сказал.

— Там храма не было даже до революции.

— Они в доме были, не в храме, — пояснил я. — В углу висели. Сам дом пустой, там никто не жил уже очень давно. А тут вот, — я указал на икону Богоматери, — оклад отходит. Не знаете, почему?

Батюшка с интересом принялся изучать икону, попытался снять оклад. Как и у меня, ничего у него не вышло.

— Дерево рассохлось. Потому оклад неплотно держится. Это наш мастер поправит. Есть у меня хороший человек, сделает. Как вас зовут?

Я запоздало назвался.

— Я отец Сергий. Хорошие иконы. Дерево, липа, но — массовое производство. Да, не удивляйтесь, в девятнадцатом веке уже были иконные фабрики. Вот и метки есть, — он перевернул одну из икон и показал мне клеймо. — Может, вы чаю хотите? У меня хороший, монастырский, брат присылает. — Но тут же вернулся к делу. — Так что, оставляете иконы или подумать хотите?

Я не знал, что тут думать, поэтому просто пожал плечами.

— Оставляю, святой отец.

Отец Сергий засмеялся. Но не обидно, по-доброму, и я тоже улыбнулся ему в ответ.

— Если хотите по-церковному, по-православному, зовите меня «батюшка». А то вы ко мне как к Арамису. Ну, пойдемте.

Есть я безумно хотел. Баба Лиза накормила меня до отвала, но прогулка с Иваном затянулась, да и свежий воздух оказал воздействие. И все-таки мне было чертовски неудобно.

— Спасибо, свя… батюшка. Я сыт. — На этих словах я почувствовал себя героем. — Я только спросить хотел, может, вы знаете? Вы же давно тут… работаете?

— Служите, — поправил меня отец Сергий, но снова с улыбкой. — Не очень давно.

— Простите… но все равно, может, знаете? В войну эта церковь работ… открыта была?

— Была, — кивнул отец Сергий. — Она и не закрывалась, может быть, на несколько недель только. Редкость, но так и при советской власти случалось. А что?

Мы вышли из лавки. Солнце уже висело низко, день близился к вечеру, и стало немного прохладно и непривычно свежо. Я поежился.

— Я слышал, что здесь, в этих краях, была невероятно ценная икона, с очень богатым окладом. А в войну пропала. Причем о ней до того, как немецкие документы нашли, никто и не знал. — Я проговорил это вслух и понял, что история Ивана шита чистейшими белыми нитками. Настолько, что… а историк ли он вообще? — Может такое быть, батюшка?

— Все может быть, — отец Сергий ответил как-то уклончиво, меня это немного насторожило. Потом я подумал, что так доподозреваюсь до паранойи. — А подробнее можно?

Он сел на лавочку, подставил лицо заходящему солнцу. Я остался стоять — так есть хотелось не настолько сильно.

— Я в интернете читал, — соврал я. — Икона принадлежала какому-то боярину, вылечила его жену и сына, а боярин в благодарность одел ее в богатый оклад. — Запомнил я определенно не точно, но в данном случае это было неважно. — Потом икона вернулась сюда, может быть, ее спрятали во время революции, а во время войны немцы реквизировали ее из храма…

Отец Сергий замахал руками, и я осекся.

— Не знаю, кто такое мог написать, — засмеялся он, — но уж точно не про нашу церковь. Она же горела. — Наверное, лицо у меня вытянулось до предела, потому что отец Сергий снова засмеялся. Совсем другое представление у меня было о священниках, а оказалось — они обычные люди. Даже смеяться могут… в отличие от многих мирян. — И сильно горела, то, что вы видите, это уже новодел. Сама церковь осталась, стены, а вот внутри все выгорело. При советской власти спасибо, что вообще не закрыли, какая уж тогда реставрация.

— А когда горела?

— Перед самой войной, в сороковом году. Тогда зима стояла суровая, — охотно рассказывал отец Сергий. — Печку топили, да поставили неудачно. Хорошо, хоть люди выбежали, да успели иконы спасти, а пламя занялось моментально. Церковь тогда была деревом изнутри обшита, красиво очень, только вот — видите, к чему привело. Но все иконы, которые тогда вытащить успели, у нас и остались. А во время войны служили, конечно, но все в копоти было. Говорят, старый батюшка, которого немцы сожгли, все сетовал — мол, знак дурной. А может, и врут, не стал бы священник суеверствовать, но тут уже не скажу.