Чтение онлайн

Отдельная тема — спорт. Надо сказать, что при разработке любой темы я всегда общаюсь с несколькими профессионалами этого бизнеса, чтобы сопоставить мнения и факты, долго консультируюсь и только потом выезжаю на интервью. Мне приятно, когда собеседник чувствует осведомленность журналиста, он относится к нему иначе, чем просто к подставке под микрофон. По спорту меня консультировали два моих товарища, блистательные журналисты, — Вася Уткин и Жора Черданцев. Они меня и познакомили с хозяевами нескольких компаний, которые специализировались на футбольных билетах. В спорте все иначе, нежели в театре. В Великобритании билет на матч с участием «Манчестер-Юнайтед» стоит 700 фунтов — это более 35 тысяч рублей. Давно известно, что билетный ресурс — один из основных доходов организаторов спортивных мероприятий. Сегодня клубы с грамотно выстроенной маркетинговой политикой собирают до 40 процентов своего бюджета за счет продажи билетов или абонементов, в то время как театры — не более 25. Толковый менеджер может вернуть за сезон четыре-пять миллионов долларов при бюджете клуба 10 миллионов. Но и здесь спекулянтам есть где разгуляться. Самое странное, что перед футбольными матчами возле стадионов выстраиваются колонны милиционеров, и тут же, у них под носом ползают спортивные «жучки». И никто никого не задерживает.

Многие из участников моего расследования жаловались, что правоохранительные органы никак не хотят бороться с этим злом. Директор КДМ Ша-болтай даже писал письмо в ГУВД Москвы с просьбой о содействии — ни ответа, ни привета. Еще в 1998 году правительство Москвы запретило где-либо и кому-либо в городе торговать билетами по цене выше номинала. Следить за выполнением данного постановления поручили Государственной комиссии по ценам. Но комиссию упразднили, а ее функции передали Контрольному управлению Минфина. Я позвонила и туда, но мне пояснили, что «Отдел по контролю за объектами образования, культуры и спорта» за продажей билетов не следит. Управление по борьбе с экономическими преступлениями ГУВД столицы также этим вопросом не занимается. Контроль за исполнением этого распоряжения позднее возложили на налоговую полицию и ГУВД. И что вы думаете? В процессе согласования приказа и они себя оттуда вычеркнули. Директор МДТЗК встретился с начальником налоговой полиции, а тот ему говорит: «Ну зачем нам эта повинность, ну какие там суммы крутятся, это же несерьезно». Тот взял карандаш и показал, какие суммы только по Большому театру могут быть — сотни тысяч долларов. Начальник налоговиков схватился за голову, но дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Статью за спекуляцию отменили. Но. «Жучки», торгующие по ценам, превышающим номинал, будь то одиночки, стоящие под колоннами, или интернет-посредники, — все они попадают под статьи — незаконная предпринимательская деятельность, уход от налогообложения, торговля без расчетно-кассового аппарата. А за все это предусмотрена уголовная и административная ответственность. Но в наших тюрьмах вряд ли вы отыщите хоть одного билетного спекулянта. Сейчас ситуация сильно изменилась. Театры и концертные залы больше не хотят кормить этих рыб-прилипал, а потому устанавливают максимальные цены на билеты. Бизнес — он и в театре бизнес. Но даже сейчас, когда все билетные кассы компьютеризированы и существует единая система продаж, придумываются новые схемы.

Много лет подряд по стране колесила так называемая «Юморина Васина». Ее историю мне рассказал солист группы «Револьверс» Алексей Елистратов. Будучи молодыми и неизвестными артистами, они подписались на этот лохотрон. А действовал он следующим образом. После спектаклей во многих театрах на выходе зрителей ждали люди, которые раздавали бесплатные билеты на вечера «Московской юморины». В концертах, мол, принимают участие популярные артисты. Люди с бесплатными билетами приходили на концерт. Но попасть туда с этими бумажками можно было, только купив программку, которая стоила 350 рублей. При этом точно за такую же сумму можно было просто приобрести билет в кассе. Так как не известно было, придет человек на «бесплатный» концерт или нет, изначально отпечатывалось два комплекта билетов. Кто первый приходил, тот и садился на обозначенное в билете место. Но пришедшие следом тоже заявляли свои права на эти же места. И вот тут начиналась первая часть ло-хотрона. Вызывали администратора, который действовал по уже отработанной хозяином (Анатолием Васиным) схеме. Он успокаивал зрителей и предлагал места гораздо лучше купленных, то есть усаживал их на дополнительные стульчики, которые ставили прямо перед рампой. А дальше начинался сам концерт, и вместо обещанных Гурченко, Боярского, Петросяна, Винокура выступали никому не нужные нафталиновые персонажи или же молодая, не раскрученная поросль. Зрители, понимая, что Людмилой Марковной в программе и не пахнет, подходили с претензией к администрации. Их направляли к Васину, а того и след простыл. Иные добирались до организатора концертов — Московской гильдии актеров театра и кино, где им предлагали внимательнее читать текст афиш, на которых крохотным шрифтом внизу было написано: «Дирекция оставляет за собой право замены одного актера другим». Сразу поясню: еще на стадии организации лохотрона Анатолий Васин заключил весьма необычные «договоры» со многими звездами эстрады: мол, если они смогут принять участие в концерте — флаг в руки, если нет — их заменят другими. Впрочем, повторных предложений принять участие в «Юморине» артистам не поступало. Васину нужны были только их громкие имена для афиш. Более того, многие совершенно случайно обнаруживали свои фотографии на афише. Михаил Задорнов, в частности, был страшно возмущен, искал через директора МДТЗК хозяина лохотрона, чтобы набить ему морду и выставить штраф, но никого так и не нашел. Афиши несколько лет висели по Москве и другим городам, и мало кто замечал, что многих из рекламируемых артистов давно уже нет в живых. Так и существовало детище Васина — «Юморина умерших...».

Есть и еще один пункт, на который мне бы хотелось обратить внимание. Дело в том, что большинство московских театров финансируются из бюджета. И все разговоры директоров о том, что цена билета должна иметь предел (ведь народ требует зрелищ, а они должны быть доступны), во многом лукавство и заигрывание с министерством культуры. Ибо это повод для того, чтобы просить у государства денег, дотаций. И получается замкнутый круг: либо Мельпомена должна служить богатым, либо — сеять разумное, доброе, вечное, подкармливая при этом «жучков». Вот и пытаются театры найти некий компромиссный вариант — кто во что горазд. Впрочем, «жучки» в любом случае не в обиде. Просто сегодня они переросли в мощные интернет-структуры, которым за откат администрации театров передают огромную часть билетов. По-прежнему не многие артисты ведут достойный образ жизни. Большинство великих умирает в нищете. Но никто никогда не слышал, чтобы оголодал или покончил с собой билетный спекулянт. А значит, билетная мафия бессмертна.

Нет ничего интереснее судеб безмолвных произведений искусства. История каждого шедевра — детективный роман. Что за люди им владели, его охраняли, крали... За каждой вещью скрывается тайна. Что мы держим в руках — подлинник, копию или подделку? И за что мы платим, за вещь или за легенду, ее сопровождающую? Полотна переживают своих владельцев, они ссылают их на каторгу, обрекают на голод, нужду и смерть, вьют из них веревки, как капризные любовницы. И остаются безмолвными и беспощадными.

История моего «знакомства» с миром искусства началась в 1989 году. В перестройку все, что лежало в закромах родины и вращалось среди коллекционеров, хлынуло на Запад. И почетное третье место на криминальной шкале доходности после наркотиков и оружия заняли предметы искусства. Вывозили их в том числе и с помощью грузчиков международных аэропортов. Схема была проста. Грузчик встречался с контрабандистом. Тот отдавал ему сверток и показывал чемодан, в который его нужно положить. Контрабандист проходил таможню пустой, а грузчик подкладывал сверток, когда грузил самолет. В те годы сотрудников аэропортов за эти проделки сажали целыми бригадами. Об этом мне рассказал мой французский друг Валентин Матин. Ему было тогда крепко за 50, но он был молод душой, обладал необыкновенным чувством юмора и занимался торговлей антиквариатом.

Мы с мужем сразу после свадьбы сняли квартиру в спальном московском районе Ясенево. И уже через неделю из Парижа к нам приехал Валя. Мы в тот момент и сами сидели на чемоданах. Правда, я успела спрятать пачку денег, отложенных на машину, в коробку с хозяйскими вещами в спальне, тем более что хозяйка меня предупредила, что у прошлого жильца есть ключи и он может приехать за какими-то своими вещами. И вот первого сентября я возвращаюсь из университета и тащу в руках пакет с живой рыбой, которую планировала пожарить на ужин. Поднимаясь по лестнице, я увидела, как в нашу дверь нырнул мужской силуэт. К слову сказать, мне было 19 лет, но я, ни минуты не задумываясь, вошла в квартиру вслед за ним. «Вы Игорь?» — спрашиваю я здоровенного, лысого мужика, в надежде услышать, что он и есть прошлый жилец. Мужик очень испугался, увидев меня, ответил, что он майор уголовного розыска и сунул мне в нос свою ксиву. Я только помню, как пакет с рыбой опустился на паркет и еще подававшие признаки жизни карпы поползли на кухню. Тогда мне в голову не пришло спросить сотрудника милиции, что он делает один в моей квартире без понятых и хозяев. Но он пояснил, что якобы забыл здесь какую-то бумажку. Оказалось, пока нас не было, в квартире прошел обыск, а Валю Матина арестовали и увезли на Петровку. Сразу вслед за мной пришел мой муж. Майор задал нам один вопрос: знаем ли мы Гаррика Басмаджана? Оказалось, что Гаррик — известный французский коллекционер, эмигрант из СССР армянского происхождения, а Валя — его давний друг. За несколько дней до описываемых мною событий Басмаджан прилетел в Москву из Парижа и должен был встретиться с продавцами каких-то картин (его очень интересовало современное русское искусство). Эти люди заехали за ним в гостиницу «Россия» на бежевой девятке и увезли в неизвестном направлении. Больше Басмаджана никто не видел. Валентин попал под подозрение, посему у нас и учинили обыск, забрали и спрятанные мною деньги, правда, потом вернули. Валю нашего допросили и тоже отпустили на следующее утро. Но исчезнувшего коллекционера не нашли. Уголовное дело, возбужденное по факту его исчезновения, было приостановлено. Правда, об этом я узнала спустя 14 лет, уже в 2003 году, когда начала заниматься антиквариатом «профессионально», то есть в рамках проекта «Тайны века» на Первом канале.

Коллега и соавтор Лилия Вьюгина привела меня тогда в мастерскую художника Анатолия Брусиловского. Мансардное помещение где-то во дворах Третьяковки ослепило нас в буквальном смысле слова.

Комната была затянута павлово-посадскими платками, кругом стояли самоварчики, вазочки, какие-то антикварные штучки-дрючки, от их обилия кружилась голова. Брусиловский был не только основоположником боди-арта, но и историком антикварного движения. Он-то и рассказал мне, как собирались первые коллекции. После революции буржуа, купцы, интеллигенция, в чьих домах и находились многочисленные шедевры, побросав в саквояжи необходимое, покинули родину. Их коллекции остались сторожить гувернантки и домработницы в надежде, что хозяева вернутся, когда революция задохнется. Но не пришлось. После Великой Отечественной войны эти дамы и начали потихонечку распродавать хозяйские шедевры. Брусиловский внимательно читал объявления в газетах. Например: «Продаю альбом старых открыток». Это было сигналом для коллекционера. Он приходил в жуткую, страшную квартиру к старушке и говорил: «Ну, давайте, показывайте свой альбом открыток, так, о-очень интересно!» А сам тем временем быстро-быстро осматривал все вокруг. И видел — там статуэтка, там блюдо, там кресло резное. Все это скупалось за копейки. Сейчас этим вещам нет цены. Да и старушек тех в живых не осталось. Но именно так и формировали коллекции. Кстати, очень часто обладатели антикварных ценностей приносили их в музеи, в оценочные комиссии, и их покупало государство. Иногда сотрудникам этих комиссий удавалось уговорить отдать произведения искусства безвозмездно и даже без оформления надлежащих бумаг. В качестве экспонатов эти вещи никогда не появлялись на музейных полках.

Впрочем, самым ярким эпизодом моей работы над этим проектом было знакомство с выдающимся антикварным вором — Моисеем Залмановичем Поташинским. Руководитель питерского Агентства журналистских расследований (АЖУР) Андрей Константинов знал о моих страданиях по антиквариату.

Он вручил мне номер телефона и небольшую справку МВД на Поташинского, на которой красовались несколько дат — сроки заключения по разным статьям Уголовного кодекса. Мой герой никогда и никому не давал интервью. Я решила рискнуть.

В девять вечера я вошла в парадную старинного питерского особняка и поднялась в квартиру на третьем этаже. Дверь мне открыла какая-то восточная женщина, и мы прошли вглубь коридора. Комната была абсолютно голая — ни штор, ни мебели, только раскладушка в углу, на которой сидел старик, похожий на юродивого, в вязаной шапочке и пуховой кофте. Ноги его были накрыты пледом. Рядом стоял табурет с телефонным аппаратом — и все. Боже, и этот человек ворочал когда-то миллионами! Любимец уголовного розыска и КГБ, он водил их за нос десятки лет. Но когда попадался, у него конфисковывали все подчистую.

И не один раз. Принадлежавшие ему полотна ныне украшают Эрмитаж и Русский музей. Поташинского четырежды судили за кражи и контрабанду. Он возвращался с зоны и вновь брался за старое (в смысле за антиквариат). Однажды следователь КГБ спросил его: «Слушай, я ночью просыпаюсь и думаю, какие огромные деньги ты потерял, а сидишь, как будто бы потерял пять рублей». На что Моисей Залманович ответил: «Какой же вы идиот, у вас рядом лежит молодая жена, а вы думаете о моих деньгах». Мы быстро нашли общий язык, хотя большинство его рассказов касалось любовных похождений. Моисей Залманович начал свой путь переплетчиком, потом работал в церкви (там он научился определять стоимость и ценность икон), затем судьба занесла его в Эрмитаж. Вот там страсть к антиквариату окончательно захватила его. Вернее, страсть у него была одна — женщины, и ради них он шел на риск. Вещи долго у него не залеживались. Он скупал их за гроши, а потом продавал втридорога. Поташинский рассказал мне историю одного из своих антикварных вояжей. Мария Корниловская была комендантом Васильевского острова. Она собрала несколько сот полотен в ленинградскую блокаду. Ходила по квартирам. Знала, кто чем владеет. И когда человек умирал, она забирала все, что там висело. Сама Мария Ивановна жила в коммуналке, и все 40 метров ее комнаты к концу войны оказались заставлены блокадными трофеями. Из «мертвых» квартир к ней перекочевали Репин, Айвазовский, Машков. Не поднимаясь с маленькой лежанки, она все последующие годы сторожила свою скорбную добычу. Ее сестра работала в столовой Морского университета и приносила ей объедки, коими та и питалась. На все уговоры антикваров продать хоть одно полотно и начать жить по-человечески, Корниловская отвечала категорическим отказом. Даже ее сын, дослужившийся до чина адмирала, предпочитал не общаться с матерью, считая ее сумасшедшей. Незадолго до своей кончины она заказала одному ныне известному живописцу свой портрет и завещала все картины передать в областной музей своего родного