Чтение онлайн

взглянуть на то, как мы относимся к национальному достоянию. Огромное количество экспонатов было раздарено советским правительством руководителям дружественных братских республик, и большая часть этих подарков из Эрмитажа. В 90-е годы государству вообще было наплевать на музеи, десятки коллекций просто перестали существовать. И тогда вопрос: что мы оставим детям — подделки и копии, натянутые на ворованные музейные подрамники? Сегодня этот вопрос остается открытым. Таким же открытым, как и большинство служебных входов российских музеев и галерей.

Я очень тепло и нежно отношусь к врачам. Окончательно утвердила меня в этом мой друг и коллега, ведущая программы «Здоровье» Елена Малышева. И уж если тема, над которой я начинаю работать, хоть как-то соприкасается с медициной, я непременно иду к ней за советом. Вот и в этот раз, понимая стопроцентное попадание в зрительский интерес, не скрою, для нас это очень важно, я попросила Лену рассказать мне все, что возможно. Лена знает всех ведущих российских пластических хирургов, но сразу ошарашила меня фразой: среди них есть и настоящие бандиты. Я тогда не слишком внимательно отнеслась к этому заявлению. (Пройдет месяц, и один из хирургов пообещает натянуть мне глаз на противоположную часть организма, вот тогда я почувствую, что такое — медицинский бандитизм.)

Честно говоря, начиная работать над этой программой, я преследовала и личную цель — переделать собственный нос. Возраст для переделки носа у меня был уже критический — 35 лет. Но я надеялась присмотреться к врачам и выбрать лучшего кандидата. Когда мне было 22 года, меня сильно избили, вследствие чего мой нос приобрел фантастическую форму. Частных клиник тогда не было, и я отправилась в «Институт красоты». Один из хирургов попросил за операцию 300 долларов — по тем временам фантастическая сумма. Уже тогда я поняла, что в коридорах клиник эстетической медицины вращаются теневые деньги. И что не только ни одна операция, но даже самая простая процедура не делается по прейскуранту — за все платят лично врачу в конверте. В результате прооперировал меня профессор, заведующий отделением. Прооперировал так себе, по крайней мере если я поворачиваю голову чуть влево, то выгляжу совсем иначе, нежели в правый полупрофиль. Потом он прооперировал мою подругу и тоже не очень удачно. Впрочем, положа руку на сердце, я еще не видела ни одной операции, о которой я могла бы сказать — супер, пятерка. Человеческий организм непредсказуем, и как поведут себя раны и швы при заживлении — не известно. Именно поэтому я двумя руками подписываюсь под фразой Малышевой: «Пластическая хирургия — единственная область медицины, в которой показания к операции диктует сам пациент. Он же сам в ответе и за ее последствия».

Итак, Елена Васильевна любезно согласилась провести мне пластический ликбез. Мы отправились к главному пластическому хирургу России Николаю Олеговичу Миланову. Это была долгая и очень полезная для меня беседа. Начнем с того, что если вы откроете справочник медицинских профессий, то специальности «пластическая хирургия» вы там не найдете. Официально такой профессии нет. А есть челюстно-лицевая хирургия, которая разделяется на эстетическую и реконструктивную. Реконструктивные операции составляют 75 процентов от всех пластических, а эстетические лишь четверть. Первая часть касается пересадок кожи, ликвидации всевозможных дефектов после травм, ожогов, ранений. В последнее время появились новые пациенты — те, кто проходит по государственной программе «Защита свидетелей» и жертвы терактов. Тяжелый искалеченный пациент — это всегда большой риск и неординарная ситуация. Еще один мой собеседник — выдающийся российский реконструктивный хирург Александр Неробеев рассказал мне, как несколько лет назад академиком Коноваловым была проведена операция по разделению сиамских близнецов, которые срослись головами. Разделить их нейрохирург брался — а вот кто обеспечит пластику? Этот вопрос оставался без ответа. Неробеев предложил свой вариант закрытия двух черепов. Операция шла 17 часов и закончилась успешно. Тогда девочкам было по 18 месяцев, и родители увезли их в Америку. Но в США почему-то рассказывали, что детей спасли американские, а не русские врачи. Могу сказать одно — в России сильнейшие реконструктивные хирурги. А вот эстетика в большинстве своем стала прибежищем шарлатанов. Студенты по правилам должны прослушать тысячи часов лекций и набить руку в операционных ассистентами. На деле молодые специалисты быстро получают лицензии, а набивают руку уже в процессе. Но даже если вы попали под нож к очень опытному хирургу, нет никакой гарантии, что результат вас порадует. Дело в том, что 75 процентов операций, которые делает один врач, — это переделки после других. А потому круг пациентов не слишком большой, просто многие ходят от одного врача к другому, пытаясь довести до совершенства какие-либо части своего тела. Кстати, пластика очень заразная штука. Есть целый отряд сумасшедших (многие из них — жены пластических хирургов), которые бесконечно что-то у себя переделывают, на них уже места живого нет, а они все ходят за своими мужьями с протянутой рукой, ногой или иной частью тела. Когда я в 1992 году оперировала нос, со мной в палате лежали две девушки. Я очень долго не могла понять, что им надо резать. Я всматривалась в их лица, фигуры — бред какой-то, все идеально. Наконец их привезли после операций. Оказалось, одной отсасывали жир с внутренней стороны коленей, а второй — с бедер. Причем обе весили килограмм по 50. Уже там я поняла, что предела неудовлетворенности собой нет. На этом и стоит пластическая хирургия.

Академик Николай Миланов рассказал мне, что в советские времена в Москве пластикой занимались только два института. Эстетическая хирургия очень тяжело пробивала себе дорогу. В Минздраве были озабочены тем, например, что в трети советских роддомов не было туалетов. Министр так и сказал академику: «Идите пришивайте пальцы, чтобы люди стояли у станка, а если у какой-то женщины кривая грудь — под одеждой это скроется. И если она женщина порядочная, то грудь ее увидят один-два человека в жизни — не больше. Мы не можем тратить деньги на обучение специальности, которая не несет конкретной пользы». Именно с таким отношением и боролись наши пластические хирурги, пытаясь вытащить отрасль из состояния каменного века. Но очень часто к услугам пластических хирургов прибегали и спецслужбы. Доктор Неробеев рассказывал мне, что по просьбе КГБ не раз перекраивал лица разведчиков. Так пластическая операция становилась частью секретной. Более того, ему приходилось оперировать людей, ни фамилий, ни имен которых он не знал. Его привозили в так называемые специализированные учреждения, где на операционном столе уже лежал пациент. Показывали только область тела, где надо было сделать операцию, профессора знакомили с результатами анализов, и все.

На Западе в 1980-е годы уже вовсю вставляли в грудь силиконовые протезы, отсасывали жир, подкачивали губы и ягодицы, убирали лишние ребра. За железным занавесом стремительно развивался шоу-бизнес, а за ним галопом неслась пластическая хирургия. Поп-идолы и были самыми ярыми пропагандистами успехов пластических хирургов. А в России бум начался только в 1990-е годы. И как всегда с перекосами. На площади трех вокзалов в Москве висел рекламный щит: «Вам до поезда два часа, а у вас маленькая грудь — зайдите в привокзальную комнату — и вы приедете домой с новой грудью!» Это был фантастический по прибыльности бизнес. Не надо было учиться, нужно было иметь только шприц и гель. Так называемые хирурги вкачивали его в отвисшие грудные железы, а результат был виден сразу.

И сразу — большие деньги. Это была грандиозная пластическая афера. Ведущие российские хирурги пытались как-то остановить этот чудовищный конвейер, ведь через год у пациентов начинали происходить страшные вещи — вкаченный гель расползался по всему организму. Грудь уплывала подмышку, а губы выворачивало, как у боксеров после боя, или вытягивало вперед, как у утки, в результате чего образовывались резкие носогубные складки. Вылавливать сбежавший гель — это еще несколько тяжелых операций. Но привокзальные целители об этом не сообщали. Они даже создавали летучие бригады, которые ездили по всей Сибири и Дальнему Востоку. Слух о расчудесных столичных умельцах тут же разлетался по провинции, и толпы страждущих выстраивались в очередь. Через неделю весь город ходил с надутыми губами, грудями и прочими местами. И бригада меняла дислокацию. У одного из наших героев — хирурга Владимира Тапии мы встретили в отделении пациентку, пережившую подобную экзекуцию. Женщину звали Вероника. Она попала в автомобильную катастрофу, в результате чего у нее оказалась фактически срезана внешняя часть бедра одной ноги. В тот период было очень модно использовать гель, в том числе и для восстановления поврежденных форм. Женщине, дабы скрыть дефект, закачали в бедро четыре литра геля. Но он, вопреки ожиданиям пациентки, отнюдь не восстановил форму бедра и вдобавок уже через месяц пошел гулять по всему телу. Целый год, в несколько этапов, Тапия вылавливал этот гель, пока наконец не привел ногу в исходное состояние. Женщина была очень довольна, что наконец-то избавилась от этого ужаса. Но впереди ее ждали еще несколько реконструктивных операций, так как нога представляла собой печальное зрелище и даже брюки не могли скрыть эти дефекты.

Мы тогда спросили Веронику: а не пыталась ли она подать в суд на врачей, которые устроили ей такой «праздник»? Но в те времена жаловаться на медицинский бандитизм было некуда, так что Веронике пришлось все расхлебывать самой. Но самое парадоксальное, что и сейчас свою правоту мало кому удается отстоять. Николай Миланов — президент Ассоциации пластических хирургов. Но вот в чем странность. Членами ассоциации являются только 600 врачей, а клиник в России 5000. И не входящие в ассоциацию доктора плевать хотели на нормы и правила профессионалов. Но все же существует алгоритм, следуя которому можно побороться за свои права. Если пациента искалечил хирург и он решил довести дело до суда, ему необходимо заключение судмедэкспертов. Профессор Александр Неробеев председательствует в судебно-медицинской комиссии, которая разбирает подобные случаи с пластическими операциями. Кстати, на долю пластиков приходится только девять процентов от всех врачебных ошибок. Лидируют в этом списке с большим отрывом стоматологи и гинекологи.

С одной поправкой: к стоматологам и гинекологам обращается 100 процентов населения (женского во втором случае), а к пластикам — единицы. И тогда выходит, что 9 процентов — огромная цифра.

Но комиссия экспертов лишь констатирует факт нанесения вреда пациенту, но отнять лицензию у хирурга, как это делают их коллеги на Западе, она не может. По крайней мере за последние 10 лет таких прецедентов не было. Неробеев рассказал мне и противоположные истории, когда его коллеги-врачи сами становятся жертвами нечистоплотных пациентов. Профессиональные сутяги терроризируют клиники, выколачивая из них десятки тысяч долларов за то, что им якобы не нравится результат. Тут-то судмедэкспертиза и определит, насколько правомочны претензии пострадавшей стороны. Но в четверти случаев эксперты все же подтверждают опасения истцов. И даже заставляют недобросовестных коллег переделывать работу. Но кто ляжет под нож к человеку, от которого уже пострадал? И искалеченные пациенты вынуждены идти на переделку к другим хирургам за свои же деньги. Вот такой замкнутый круг прошла одна из наших героинь. Ее привел в редакцию мой коллега — журналист Дмитрий Серебровский. Марине было 62 года. Она переводчик с немецкого языка. В 1987 году женщина впервые сделала подтяжку лица у знаменитого хирурга Игоря Вульфа. Операция прошла успешно, Марина даже вышла замуж за какого-то немецкого бизнесмена. Через восемь лет она опять пришла к Вульфу с той же самой просьбой. Он согласился все сделать быстро, в тот же день, без анализов и за три с половиной тысячи долларов. Кстати, подтяжка в таком возрасте всегда предполагает три отдельные независимые операции: собственно круговая подтяжка лица, верхние веки и нижние веки. Но Вульф решил не мучиться и сделать все за один присест. Он очень торопился в Италию, где оперировал в одной из частных клиник. После его отъезда у Марины начался отек шеи. Она позвонила доктору и выслушала рекомендацию делать массаж, что было в такой ситуации противопоказано. Впоследствии Вульф утверждал, что такой рекомендации он не давал. Вдобавок доктор забыл снять швы, отчего загноилось и вывернулось нижнее веко. К тому же появилось облысение у висков. В результате Марина обратилась в суд. Восемь лет ее перебрасывали от хирурга к хирургу. После семи операций лицо, как она говорит, изменилось до неузнаваемости. Мое же впечатление было обратным, если бы Марина не заговорила о своих проблемах, я бы и не заметила, что у нее какие-то дефекты на лице. Выглядела она достаточно молодо. По крайней мере лет на 10 моложе. Сейчас ее имя хорошо известно в мире пластических хирургов, и никто больше за нее не берется. Пластическая операция, как любая другая, это всегда риск. И как у любых врачей, у пластиков бывают ошибки и даже летальные исходы. Врач не Бог, он не может предусмотреть все. И человек, идущий на операцию, должен об этом помнить. Такие случаи бывают у каждого хирурга, но разница лишь в том, как врач выходит из него — он может бросить пациента, а может, то есть должен, то есть обязан, предложить ему переделку. Вот этим-то и отличаются настоящие врачи от бандитов и шарлатанов. И кстати, аспект переделки нужно обязательно оговаривать перед операцией и прописывать его четко в контракте.

Конечно, пациенты приходят всегда с желанием чего-то исправить. Но здесь надо отсеивать нормальных людей с нормальными пожеланиями от ненормальных. Первый закон пластической хирургии — разговор с хирургом. Один такой разговор мы наблюдали в клинике Владимира Тапии. Его полная фамилия Тапия-Фернандес. Он родился, вырос и учился в Боливии, а затем много лет стажировался в Италии и Соединенных Штатах. Последние годы он оперирует в Москве. Его день расписан по минутам и начинается, как ни странно, с вечера предыдущего дня, когда в центре Москвы он консультирует пациентов. Поговорить с врачом в нашем присутствии согласилась Елена из Новокузнецка. На вид ей было лет тридцать, симпатичная женщина, но мешки под глазами существенно портили внешность. Несколько лет она думала об операции. Надо отдать должное ее тщательному подходу к этому вопросу. Тапиа — пятый специалист, которого она посещала для консультации. Мы не ожидали, что боливиец начнет с ходу отговаривать ее от операции, рассказывая о многочисленных осложнениях, которые могут начаться после всего. Елена потом сказала нам, что он — единственный, кто заговорил о последствиях и предостерег ее от ошибок. Не знаю, легла ли она под нож или нет. Но доктор признался нам, что отговаривает регулярно, и тем не менее пациентов ему и так хватает. Кстати, Тапию можно назвать пионером липосакции в России. Именно он привез сюда в начале 1990-х технологию откачивания лишнего жира. Привез на свой страх и риск, не зная, отзовутся ли клиенты на предложение по радикальной коррекции фигуры. А народ-то откликнулся. Тапия организовал школу по обучению этой технологии. Программа была рассчитана на три года. Но хирурги походили на операции три месяца и решили, что полностью освоили процесс. А дальше началась голая правда. Тяжелейшие осложнения, с одной стороны, с другой — пациентки полнели, и жир скапливался вокруг тех мест, которые были прооперированы — получалась жуткая картина. Тапия после этих «ученичков» очень много переделывал. Но он сам никогда не откачивал помногу. А вот рекорд его учителя — доктора Зокки — 22 литра за одну операцию.

Еще одна пациентка, на которую мы обратили внимание в клинике доктора Тапии, была совсем девчонкой — 16 лет. Ее звали Гульнара, и привез ее к Владимиру из Ростова отец. У девочки было затруднено дыхание, и врачи направили ее на лор-операцию, в результате чего у нее провалилась перегородка. Папаша пришел к ростовскому врачу, взял его за шкирку и тряс так, что тот дар речи потерял. Но делу это не помогло. Девочку привезли к Тапии, сделали рентген, а там перегородки нет. Резонный вопрос: а из чего делать нос? Две недели Владимир консультировался с коллегами. И в конце концов Тапиа установил ей донорский хрящ. Мы снимали девчонку спустя неделю после операции, она выглядела просто красавицей. Не знаю, как обстоят у нее дела сейчас, но тогда это было настоящим спасением. Впрочем, пока я изучала сложности пластической хирургии, желание переделывать свой собственный нос становилось все меньше и меньше. Окончательно меня отвратила от этой затеи вот какая история.