Чтение онлайн

— Рота, пли! Рота, пли!

По кому они стреляли, определить было трудно.

Не успели мы организовать сопротивление на новом рубеже, как подбежал стрелок из охотничьей команды, в китайских улах и обмотках, и передал донесение неведомого мне до того полковника Станиславского об отходе его «верст на восемь в тыл под напором превосходных сил противника». Мы были обойдены по соседней долине с правого фланга, отделенной от нас горным хребтом. Медлить было нельзя. Надо было во что бы то ни стало опередить японцев и раньше их выйти к скрещению обеих долин.

С фронта японцы нас, по-видимому, не преследовали; мы скоро вышли из-под огня и смогли даже привести в порядок части, скатившиеся с перевала.

Я не замечал времени при отходе, так как выставлял последовательно арьергарды. Помню название деревни Тадою, где я вошел в фанзу и был радушно встречен собравшимися там чинами штаба отряда. Все эти незнакомцы считали меня теперь своим. Я взглянул на часы и с удивлением заметил, что уже шесть часов вечера.

О бое и его исходе никто не говорил. Арьергард был выставлен надежный, с севера прибывали подкрепления. Все занялись устройством на новых, незнакомых местах. Приехал даже мой утренний знакомый, дивизионный интендант, и шепнул мне на ухо:

— Когда стемнеет, приезжайте ко мне в обоз. Будут настоящие сибирские пельмени.

Левестам тоже пришел в себя и стал самолично диктовать пространную телеграмму Куропаткину с изложением всех подробностей дня. В конце он просил разрешения задержать при себе ротмистра Игнатьева, что явилось для меня неожиданной наградой.

Японцы остановились, по-видимому, на Далинском перевале, и мы оторвались от них на добрый десяток верст. Началась снова мирная жизнь в китайских фанзах.

Скоро, однако, возникла новая неприятность: день и ночь стал лить непрерывный теплый дождь, и наш отряд оказался отрезанным от остальной армии ручьями, превратившимися в бурные потоки, и непролазной грязью в горных долинах. Даже хлеба нельзя было подвезти, и пришлось питаться черными, твердыми как камень, а порой и заплесневевшими от ужасающей сырости сухарями. Для вытаскивания застрявших повозок высылались то саперы, то казачьи сотни, то целые роты.

Генерал продолжал оказывать мне особое доверие и часами вел со мной откровенные беседы. Невесело слагались мои мысли. Да, с отступлением из Кореи и беспрепятственной высадкой японцев на маньчжурском побережье мы, казалось, навсегда потеряли инициативу, и в этом была главная беда.

Японцы ударяли то по одному, то по другому нашему отряду, подтягивая для этого из соседних долин подкрепления. Разобраться в их передвижениях в этом горном лабиринте, столь непривычном для наших войск, было почти невозможно. И к моменту атаки мы постоянно оказывались перед сильнейшим противником. Так произошло и на Далине, где, по точным и строгим подсчетам, проделанным мною с генералом, против нас было не менее двух дивизий, из которых одна — гвардейская; мы же против них имели всего-навсего какой-нибудь десяток батальонов, из которых в боевую часть было выделено три-четыре батальона и две батареи, в том числе одна старого образца. Я спрашивал Левестама, почему все его резервы, встреченные мною по пути в Далин, были эшелонированы чуть ли не на десять верст в глубину. Он, признавая это ошибкой, объяснял ее боязнью глубокого обхода японцев с обоих флангов. И действительно, рассмотрев донесения передовых отрядов и разъездов, можно было понять причины растерянности генерала: один молодой корнет определил обходную колонну, преувеличив ее силу не более и не менее чем в пять раз!

Много было у нас споров о заведомом преувеличении японских сил не только китайцами, но даже нашими лучшими разведчиками; всякий старался объяснить это по-своему, но чаще всего казалось, что, привыкнув высылать далеко вперед авангарды силою до одной четверти отряда, мы считали, что замеченные японские колонны тоже составляют авангард, за которым идут еще в три-четыре раза большие силы.

А между тем японцы никакой военной хитрости не применяли, а попросту наступали не по одной, а по двум-трем долинам, не заботясь даже о связи между ними, и, таким образом, просто и естественно выходили к нам во фланги. Когда я увидел вычерченную для Куропаткина схему положения нашего отряда к началу отхода с Далина, то понял, из какой беды мы выскочили: японцы так глубоко нас обошли с двух сторон, что только их пассивность и страх перед нами позволили нашему отряду почти целехоньким выйти из далинского мешка. Объяснился также и казавшийся преждевременным уход с позиции лихой батареи полковника Криштофовича, выпустившей более трех тысяч снарядов в неравной борьбе с четырьмя японскими батареями, но не имевшей возможности пополнить боевые запасы. Парки из той же осторожности оставались, по нашему обыкновению, где-то далеко позади. Ни одного пулемета ни у казаков, ни у Сибирской дивизии не было.

В начале июля я неожиданно был отозван из отряда Левестама в штаб армии и был послан на рекогносцировку. Впереди наших частей не было, идти приходилось с предосторожностями, прикрываясь длинным каменистым отрогом. Увы, во время рекогносцировки лошадь моя, непривычная к горным тропам, свалилась, и я сломал ногу. Боль, обида, неудача… Сколько раз приходилось в жизни летать с лошади на больших препятствиях, но ни разу я не сломал даже ключицы.

Так накануне решающих боев я попал в госпиталь.

(Из книги американского историка Б. Такман «Маньчжурские пушки»)

Русский колосс не нравился многим в нашей стране. Его огромные размеры и людские резервы в сочетании с азиатской, недемократической системой управления, его стремление закрыть Маньчжурию для себя, игнорируя «принцип открытых дверей», вызывали раздражение в деловых и политических кругах. Маленькая Япония, оскорбленная лишением заслуженного военного трофея — Порт-Артура — и выступавшая, как казалось, в защиту свободы торговли в Маньчжурии, в начале войны пользовалась всеобщей симпатией и сочувствием. Победы, одержанные японской армией на суше над одной из величайших военных держав мира, также способствовали росту прояпонских настроений. Немалую толику в это сплетение симпатий и антипатий добавляла и крейсерская война русских, задевавшая коммерческие интересы американских фирм.

Бои под Тюренченом, Фынтыхуанчаном и высадка десанта под Бидзыво никак не поколебали сложившееся мнение. Неуклюжие попытки отразить японское наступление, неумение использовать артиллерию, почти полное отсутствие действий многочисленной кавалерии — казалось, русские совсем разучились воевать.

Прозрение начало наступать после боя под Вафангоу. Несмотря на поражение основного отряда генерала Штакельберга и слабое взаимодействие отдельных бригад русских, они впервые использовали новейшую технику — бронепоезда, сумевшие прорваться к осаждаемому Порт-Артуру. Еще большее удивление вызвали сообщения о чрезвычайно умелой обороне русских войск на Цзинчжоуской позиции. Победа японцев у Ташичао оказалась на самом деле практически поражением, русские под командованием Зарубаева, высокого и стройного седого генерала с николаевской бородкой и пышными бакенбардами, практически разбили противостоящего противника.

Семнадцатого июля Вторая японская армия начала наступление. Вскоре разгорелся бой с русскими авангардами, стойко оборонявшимися против превосходящих сил противника до шестнадцати часов. На следующий день Куроки приказал атаковать центр русской позиции. Но яростные атаки японской пехоты наткнулись на стойкость русских. Двенадцатый Барнаульский Сибирский пехотный полк отбросил атаковавшие его части штыковой атакой. Японцы вынуждены были сосредоточить против него большую часть своих сил, целую дивизию, но больше атаковать не решились, ограничившись артиллерийской перестрелкой. Русская артиллерия, установленная на закрытых позициях, показала себя с самой лучшей стороны. 186 японских орудий не смогли подавить 76 русских. Более того, к ужасу Куроки, обнаружилось, что конный отряд генерала Мищенко угрожает обходом правого фланга, а запасы боеприпасов, с таким трудом доставленные из Японии, начинают таять. Четыре предпринятые японцами под вечер штыковые атаки на центр позиции закончились безрезультатно.

Спасли Куроки лишь директива Куропаткина и приказание Штакельберга, вынудившие Зарубаева отойти.

Стремясь по старинке дать генеральное сражение сосредоточенными силами, русские сами отдали японцам стратегическую инициативу и отступили к заранее подготовленным позициям под Ляояном. Туда, кроме отступающих войск, прибывали и новые части из Европы, кадровые, отмобилизованные корпуса. Но уязвимым местом русских, кроме их главного командования, была и малая пропускная способность железной дороги, что вызывало перебои в снабжении боеприпасами…