Чтение онлайн

Зимовец сердито повернулся с боку на бок так, что Слободкин чуть не слетел на пол.

– Поаккуратней, нельзя? Пустил жильца, теперь терпи, не сталкивай.

– Я человека пускал, а не скотину, - буркнул Зимовец.

– Ладно, не злись. Пошутил.

– То-то. Думающее, стало быть, существо. Ну, а раз так, то думай, когда говоришь,

– Ладно.

– Думаешь?

– Думаю.

– О чем? Кошки, что ли, скребут?

– Откуда ты взял?

– Говори уж, коли начал,

– Я не начинал.

– Вот и попался. Не начинал - значит, мог бы начать, да не перед кем душу вывертывать. Так, что ли, тебя понимать? Слободкин промолчал. Зимовец обиделся:

– А еще друг называется.

Может, сказать ому об Ине? Если мы действительно друзья, то рано или поздно все равно надо будет все выложить. Скажу об Ине. Но как?

– Об Ине?
– удивился Зимовец.
– О какой еще Ине? Ты что, спишь или бредишь? Бредишь, скорей всего. Война, а у тебя девчонки на уме...

– Солдафон ты, Зимовец. Самый настоящий солдафон. Да и не говорил я тебе ничего.

– Об Ине?

– Об Ине.

– Значит, я не солдафон, а Иисус Христос.

– Понимай, как знаешь.

– Но не с неба же в конце концов это имя слетело! Словом, выкладывай!

Зимовец зашуршал кисетом, высыпая последнюю пыль самосада. Слободкин, дождавшись, когда козья ножка будет готова, первым затянулся и незлобно выругался:

– Ну, черт с тобой. Только без хамства. Слободкин рассказал Зимовцу о том, как впервые увидел Ину в предвоенном Минске. Как написал ей письмо. Как писал потом каждый день и ежедневно получал ответы. Как вся рота за него переживала, а он думал, что никто ни о чем не догадывается. Как ездил в Минск из Песковичей, в которых служил в воздушно-десантное бригаде, как нелегко было получать увольнительные. Как потом разом все оборвалось. Не стало коротких встреч, длинных писем - все кончилось. Потерялся где-то на дорогах войны след человека, незаметно ставшего самым дорогим, с которым связывалось все настоящее, будущее, жизнь...

Слободкин сказал еще, что дальние родственники Ины жили до войны, кажется, где-то на Волге, и что у них можно было бы при случае попробовать навести справки.

Приятели проговорили долго. Махорки больше не было, и малиновый огонек не мелькал между ними, но Слободкин и Зимовец не чувствовали ни голода, ни холода, ни усталости. Сама война, казалось, отошла куда-то и не напоминала о себе ни выстрелом зенитки, ни взрывом бомбы, ни сиреной - ничем решительно. Только вьюга стонала совсем рядом, за тонкой переборкой барака. Может быть, именно поэтому немец и не прилетал. А может, сама судьба охраняла их, давала возможность отвести душу. Подарила одну ночь солдатам. Впрочем, какие они теперь, к шуту, солдаты. Никогда не думали, что занесет их сюда, в эту дыру. И не солдаты, и не рабочие...

– Подставляем безропотно бока немецким фугасам, - говорил Слободкин, ничего толком сделать не можем. Какая там работа для фронта, для победы...

– Ну, ты уж мрачнее мрачного стал, - неожиданно перебил приятеля Зимовец, почувствовавший, что того заносит слишком далеко.
– Бока мы действительно подставляем, верно. Не бока уже - одни ребра, но все-таки ты не прав, Слобода. Весь под впечатлением момента. Ну жалко, конечно, девку...

– Я запрещаю так называть ее.

– Ну, бабу.

– Я же ясно просил тебя - без хамства.

– Ты здорово размотал первачки в своем десанте. Девкой не называй, бабой тоже не смей - ангелок, да и только! Поглядел бы я на твоего ангелочка сейчас - что с ним сталось и с кем воркует?

– А сейчас я, кажется, рассержусь по-настоящему. Возьми свои слова обратно, если хочешь остаться в моих глазах человеком.

– Беру обратно. Теперь ты доволен? Они помолчали. После паузы Зимовец, сказал:

– Если лаяться со мной не будешь, я, так и быть, помогу поискать твою Ину. Она комсомолка?

– Говоря по правде, не знаю, никогда почему-то об этом не спрашивал...

Зимовец удержался от шутки, хотя тут-то уж мог порезвиться сколько угодно.

– Ну, ладно, все равно, мы через обком комсомола попробуем. У меня там секретарь знакомый. Саша Рад- волин.

– Тогда на тебя вся надежда. Вот здесь сосет, понимаешь? Ни днем ни ночью забыть ее не могу... А у тебя-то как, Зимовец? Молчишь про себя.

– Нет у меня никого.

– А семья твоя где?

– И семьи нету. Чтобы уйти от расспросов, Зимовец сказал:

– Разболтались мы с тобой, а ведь скоро подъем. Он и не заметил, что сказал по-солдатски, а Слободкин обрадовался:

– Подъем!.. Когда-то ненавидел я даже слово это! А сейчас с наслаждением услышал бы. Гаркнул бы над самым ухом хрипатый Брага - мне и минуты хватило бы, чтоб одеться и встать в строй. Портянки я бы уж потом подвернул как следует, на первом привале...

– А до той поры - ноги в кровь?

– Точно!

– И все-таки житуха была, скажу тебе? А?

– Спрашиваешь! Гайки туго были закручены, до предела, можно сказать. До сих пор стонут все косточки. Но настоящая была жизнь. И намаешься, бывало соль на плечах, а все равно хорошо. Кузя, дружок мой, даже в Москву к матери ездил.

И снова заговорили приятели о том, далеком, родном, что всегда согревает сердце солдата. Собственно, говорил опять Слободкин, Зимовец слушал, изредка перебивая вопросами. Но он готов был слушать сколько угодно, хоть десять ночей подряд. О поездке Кузи домой. О Москве. О том, как шагал по ней Кузя, выполняя поручения ребят и его, Слободкина, поручение. О том, как давно и недавно все это было. О матери Слободы, молодой и старой одноплеменно.

– Поседела она перед самой войной, словно чуяло ее сердце. Представляешь? Кузя на порог, в мае это было, в самых последних числах, а она ему навстречу словно в белом платке. Кузя растерялся даже: я ему совсем дру- гой портрет рисовал. Но вида, конечно, не подал. Какая вы молодая, говорит.

– А она?

– Смеется. А сама фартук к глазам и на кухню скорей, будто и впрямь не терпится ей гонца от сына поскорей за стол усадить.. И уже оттуда кричит что-то. Слов Кузя не слышит, идет на ее голос. А она уже справилась со своей слабостью, действительно стряпает что-то, только руки чуть-чуть дрожат и тарелка летит на пол, разбивается в мелкие брызги. Это к счастью!
– смеется опять и снова подносит фартук к глазам.
– Ну, как там сыночек мой? Как?..

Зимовец слушал Слободкина внимательно, еще внимательней, чем про Ину, и только в конце рассказа вздохнул:

– Все матери похожи одна на другую. Она где сейчас-то?

– В Москве. Вчера письмо ей отправил. Долго ли теперь почта ходит?

– А кто ее знает, не пробовал, некому, - снова вздохнул Зимовец.
– А ты пиши, пиши, ей там легче будет с письмами-то. Одна она у тебя?

– Отец нас оставил еще до войны. Не знаю, что у них

там вышло, осуждать не буду, но мать убивалась сильно. Потом отошла немного. Замкнулась только. Когда в армию меня брали, как на тот свет провожала. Самое страшное на войне это, по-моему, слезы материнские.