Чтение онлайн

— Знаете, меня терзают сомнения, — произнес Иван. — Сдается мне, что мы не покидали пределов Земли. Так, покружили пару месяцев над пустыней. Скажем, над Сахарой. Теперь начальство приказало высаживаться, и нас про дают в рабство какому-нибудь арабскому шейху! Вот на что это похоже.

— Бред, — сказал капитан. — Здесь на миллион километров вокруг ни одного араба.

— Вы сами немного похожи на араба.

— Да я грузин!

— Ага!

— Что — ага?

— Так, ничего…

— Прошу прощения, — обратился к капитану оператор, — но этот юноша сошел с ума. Правда, не окончательно. Не секрет, что вокруг Марса скапливается плотное облако негативной энергии. Один видный эксперт недавно заявил, что межпланетным переселенцам становится все труднее преодолевать эту пелену концентрированных и искаженных данных. Мы могли оказаться где угодно.

— Я тоже про это слышал, — сказал, выходя из кабины, взъерошенный паренек. Видимо, помощник оператора: за плечами он нес большую сумку-чехол для камеры. — Меня Мишей зовут, — представился он. — Я под слушал ваш разговор, и мне стало жутко интересно. Видите ли, давным-давно мы еще удивлялись странным явлениям — когда вдруг сочеталось несочетаемое. Например, мы поразились бы, встретив человека с попугаем вместо руки.

Миша указал на экран, и все увидели верзилу в черном. Казалось, он ждет автобус на остановке; такой обычный, ничем не примечательный человек, если не считать попугая у него вместо левой кисти.

— Впору воскликнуть: «О чудо!» — продолжил Миша, — но в журналах на Земле про такое писали. Даже по Си-эн-эн передачу недавно показывали. Это вроде называется… попугайное расстройство психики. Первые случаи были отмечены на Мадагаскаре или в Бенине, не помню. В общем, у африканцев генетическая предрасположенность к такого рода заболеваниям. Налицо материализация психоза.

— Уверен? — спросил Саша, оператор. — Ты только что доказал существование непроницаемой сферы неизвестности, но ведь мы сами сейчас внутри ее пределов. Так откуда тебе знать наверняка?

— Мы же русские, дружище, — сказал Миша. — Русский без таких загогулин жить не может. Сейчас мы будто в самом настоящем научно-фантастическом романе. Некогда подобное было доступно только англоговорящим народам, лишь они умели мыслить научно-фантастическими категориями. Но у русских границы мышления куда шире, мы превзошли остальных.

— И как, по-вашему, происходит то, что происходит с нами? — спросил Петр.

— Физики доказали, что из ничего всегда рождается нечто. Не порою, а именно всегда и постоянно. Из чего еще рождаться чему-то, как не из ничего?

— То есть все нереально?

— Наоборот, — сказал Иван, внезапно решив присоединиться к беседе, — реально все. Только нам этого не постичь, потому что реальность вошла в сферу банального. То есть того, что априори не стоит внимания. Зато сейчас мы связаны неким категорическим императивом и должны изучить то, к чему прежде относились без внимания. Как к банальному.

— Браво, Иван, — похвалил его Петр. — Очень смелое высказывание. Кстати, вы не заметили: человек с попугаем через свою птицу курит сигарету.

— Как это по-русски!

— Молодежь! — громко и раздраженно напомнил о себе капитан.

— Так точно! — почти одновременно ответили Петр и Иван.

— Хорош дурачиться. Приписные удостоверения получили?

— Никак нет! — сказал Иван.

Достав из кармана две корочки, командир корабля вручил их молодым людям:

— Вот, держите. Предъявите сержанту, он определит вас на должности в оборонительном корпусе. Не забивайте голову ерундой вроде того, что реально, а что — нет. Просто исполняйте приказы.

— Так точно, — ответил Петр. — Разрешите спросить: а от чего мы обороняемся?

— Отставить вопросы. Получив назначение, вы пообедаете, и вам прочтут вводную лекцию.

Молодые люди кивнули и спустились на серо-зеленую поверхность Марса.

Я шел по восточной стороне Двенадцатой улицы. Шел не спеша, в прогулочном, я бы сказал, размеренном темпе. Хотя, если честно, трудно ходить размеренно на металлических ногах, пусть даже они собраны по технологии «Форд инжиниринг», позволяющей имитировать естественную гибкость. Мне постоянно кажется, что походка у меня дерганая, хотя друзья-люди на сей счет помалкивают.

Я робот, и зовут меня Эдвин Робот 233а334с. Я работаю в учрежденной людьми Райтом, Моррисом и Блейком проектной компании. Всего нас пятеро, и двое — это разумные машины.

Нам подкидывают идею, и мы развиваем ее, пестуем, как можно полнее раскрывая коммерческий потенциал. С клиентами обращаемся вполне по-человечески, да и о фирме заботимся. Мне хорошо платят, и жизнь у меня прекрасна. У нас, разумных роботов, все права людей, и это естественно, поскольку наши мыслительные способности в тысячи, а то и в миллионы раз (зависит от модели робота) превосходят человеческие. Интеллектуальная сила моего деда по прямой серийной линии, аа14323аа, превосходила человеческую всего в тысячу раз. Моя — более чем в миллион.

Умеем мы думать и о возвышенном. Например, никто не знает о бейсболе столько, сколько известно мне. Я до бесконечности могу рассуждать о поэзии елизаветинской эпохи и даже сочиняю порой недурственные имитации произведений того времени. На эту тему — как и на большинство других — я прочитал и запомнил все книги.

Я так стараюсь, чтобы лучше понимать людей. Любой факт — о чем угодно — усваиваю легко и просто. Сложности возникают с нюансами поведения, которые люди время от времени демонстрируют. Пожалуй, не стоит включать их в схему собственного поведения, от которой, впрочем, было бы неплохо хоть изредка отклоняться.

Именно поэтому в прошлый четверг я сел на поезд до Нью-Йорка, а приехав в город, спустился в подземку и от правился в южный Манхэттен. Просто захотелось прогуляться по Ист-Виллидж.

Стоял чудесный осенний денек, один из тех, что нравится машинам из плоти (так мы, роботы, называем между собой людей). Нам, роботам, любая погода сойдет, мы водонепроницаемы, однако прелесть солнечного дня я учел.

Следуя по восточной стороне Двенадцатой улицы, я наткнулся на лавку старинных диковин. По крайней мере, так ее назвали бы в Англии периода Диккенса. Это был небольшой магазинчик с эркером, заставленный всякой всячиной: от старинных патефонов до ламп с цветными абажурами, бесконечных убогих керосинок, диванов и приставных столиков. Тогда я и заметил в витрине его, Стива.