Чтение онлайн

Поселок Или расположен на берегу реки Или, по которой издавна возили товары в Китай. Когда-то неподалеку отбывал ссылку Троцкий. Почва в этих местах глинистая, неплодородная. В двадцати километрах отсюда находились кукурузные поля, где трудились наши казахи, добираясь туда по железной дороге. Мы же работали по так называемому свободному найму. За это нам полагалось 400 г черного хлеба. Денежное вознаграждение было чисто символическим. Заработанного за месяц хватало только на покупку килограмма того же хлеба на рынке. Постепенно нам изменяли силы и способность сопротивляться болезням. Людей подкашивал тиф. По сути, проживание в Или было для нас повторной высылкой. Поляки после ликвидации представительства снова оказались беззащитными.

Итак, в 1943 году НКВД приступил к «осоветчиванию» поляков, заставляя их получать советские паспорта. Жесткие методы НКВД приводили к тому, что некоторые, не выдержав натиска, кончали жизнь самоубийством. Ведь все прекрасно понимали, что советский паспорт лишит их последней надежды когда-нибудь вернуться в Польшу.

Тогда же был создан Союз польских патриотов, который, по мнению Александра, должен был функционировать в полном единодушии с руководителями НКВД. Этому Союзу сразу были переданы помещения, раньше принадлежавшие нашему представительству, и огромные склады с американскими товарами, присланными в качестве гуманитарной помощи. Работа предстояла нелегкая — помочь обратить около полутора миллионов поляков в советских подданных и одновременно подать им надежду на возвращение в Польшу. Нужно сказать, что потом все члены этого Союза вошли в Польшу как советские граждане вместе с целой армией.

Мы с самого начала относились к Союзу патриотов с большим недоверием. Убедившись, что кампания, связанная с паспортизацией, стала набирать реальную силу, мой муж начал организовывать поляков нашего поселка, чтобы не допустить надвигающегося насилия. В частных беседах, а потом и на собраниях он подробно обрисовывал ситуацию, обращался к чувству собственного достоинства людей, к здравому смыслу и призывал не идти на уступки.

В нашем поселке кроме нескольких так называемых интеллигентов проживали в основном люди простые. Многим из них повезло — не пришлось сидеть в советских тюрьмах. Их, бежавших от немцев, перехватили на границе и сразу отправили сюда, в Казахстан. Первое собрание, созванное мужем, проходило в доме у одного из них, сапожника Камера. Сапожное дело давало семье возможность жить относительно сносно. Камер был приятным человеком, склонным к самостоятельным размышления. В Польше он почитывал Маркса и Розу Люксембург, был коммунистом и в таком же духе воспитал двух своих сыновей. Именно в его доме проходили наши собрания, и Камер стал одним из самых горячих сторонников предстоящей борьбы с советским НКВД.

Наша первая встреча прошла очень бурно. Членов Союза патриотов в поселке было не так уж много, но все они заявляли, что неразумно вступать в борьбу с НКВД, это ни к чему, кроме краха, не приведет. Большинство же присутствующих хорошо понимали моральную значимость этой борьбы. Ват знал, что советская власть считается только с языком силы. Рассудок твердил, что то, отпустят нас потом в Польшу или нет, будет зависеть от наличия советского гражданства. Но в то же время муж всем нутром чувствовал, что нельзя сдаваться.

Наступил день, когда в Или, чтобы заставить нас принять советские паспорта, приехала комиссия НКВД. Их было несколько человек. Все в мундирах, при орденах. Сопровождал «гостей» полковник Омархаджев — импозантный казах, обладавший незаурядной внешностью. Он сам вплотную занялся моим мужем, увидев, кто здесь является основным зачинщиком бунта.

Энкавэдэшники обосновались в одном из наиболее удобных деревянных домиков. Милиционеры, которых специально пригласили помогать важным «гостям», должны были приводить к ним поляков.

Ват посоветовал, чтобы вызванные на всякий случай сразу брали с собой узелки с необходимыми в заключении вещами. На основании собственного тюремного опыта он предостерег людей от любых разговоров с представителями власти и закона, так как каждое слово они всегда могут использовать против своей жертвы. На вопрос «возьмете ли вы паспорт?» нужно коротко ответить — нет. А когда спросят почему, сказать: «Потому что мы польские граждане». И все.

Неожиданный массовый отпор настолько поразил энкавэдэшников, что их фальшивая вежливость очень быстро сменилась неприкрытой грубостью. Дошло до того, что они избили женщину с ребенком на руках, а когда присутствующий при этом ее муж напомнил о Конституции, то сразу получил палкой по голове со словами: «Вот тебе Конституция».

Пришла очередь моего мужа. Поздним вечером появился милиционер-казах, вооруженный револьвером и с саблей на боку. Александр был уже готов. Оставалось только попрощаться, и никто не знал, на время или навсегда. Грозно помахивая пистолетом, дабы ускорить шаг арестованного, конвоир доставил его в деревянный домик. Встретили там Вата с улыбкой. Полковник Омархаджев дал Александру понять, что знает, с кем имеет дело. Ему было известно не только то, что муж писатель, но и многое другое о его прошлом. Например, что он был редактором «Литературного ежемесячника». «Если не ошибаюсь, вы были коммунистом?» — спросил Омархаджев. «Коммунистом? — с удивлением переспросил Александр. — Возможно. Но так давно, что я этого уже совершенно не помню». Затем последовал ожидаемый с самого начала вопрос: «Ну так вы берете паспорт?» Получив ответ, который можно было предвидеть, все стали кричать, стучать кулаками по столу. Казалось, вот-вот начнут бить. Но нет. Поскольку «беседа» продолжалась слишком долго, ее инициаторы, вероятно, чересчур утомились и, позвав уже упомянутого милиционера, дали ему какие-то инструкции насчет Александра, приказав его увести.

Милиционер препроводил его в маленькую комнату, где из мебели были только стол и колченогий табурет без одной ножки. Александр должен был сидеть на нем, сохраняя равновесие и не имея права опереться на стол. Кроме того, вставать с него не разрешалось. Нельзя было и разговаривать с конвоиром. Так продолжалось почти всю ночь. На мужа нападала сонливость, он едва не падал с табурета, но каждое его движение вызывало окрик стражника. Но через какое-то время милиционер, видимо, изнуренный своими нудными обязанностями, заговорил сам. «Ну какой же ты дурак, — произнес он с осуждением в голосе. — Какая тебе разница, что у тебя за паспорт? Не все ли равно? Подумаешь, бумажка… У нас тут знаешь сколько таких казахских писателей… И все хорошо живут. А почему? Потому что поняли одну важную вещь — если Сталин дает указание, надо подчиниться. Они это прекрасно усвоили. Пишут песни о Сталине и горя не знают. А ты? Вот отправят тебя в лагерь, а там такие дохляки сразу погибают». Этот тянь-шаньский милиционер оказался философом. Закончив свою речь, он явно смягчился и даже позволил узнику опереться на стол и чуть-чуть подремать.

Рано утром НКВД возобновил атаку. В конце концов мужа арестовали. Тут произошел забавный эпизод — Ват отдал свой узелок милиционеру, чтобы тот его нес. Энкавэдэшники тут же прореагировали. «Вот уж правда буржуйская душа!» — со смехом воскликнули они.

Арестовали очень многих. В том числе и сапожника Камера с сыновьями. Всех взятых под стражу отвезли в Алма-Ату, и мы потеряли их из виду.

Не помню точно, сколько всего поляков находилось в Или. По-моему, около четырехсот. Подобные «беседы» с НКВД еще продолжались, но людей после них стали отпускать домой. Однако мы были уверены, что просто так дело паспортизации на этом не закончится. И действительно, через некоторое время отказавшихся от паспорта арестовали. Не забуду тот момент, когда пришли за мной и нужно было прощаться с одиннадцатилетним сыном.

Более сотни человек, мужчин и женщин, собрали на опустевшей торговой площади. Большинство из согнанных туда были евреями. Среди них выделялась группа робких набожных стариков, которая вызывала особую злобу стражников. Неподалеку от нас стояла еще одна группа — те, что получили паспорта. Их не трогали. Они оставались. Но все — и они, и мы — выглядели одинаково несчастными. Я смотрела на сына, который хотел приблизиться ко мне, но один из наших конвоиров остановил его, ударив рукоятью сабли. Анджей, однако, все равно бежал за мной до станции, пытаясь передать узелок с едой. Потом сын рассказал мне, что уже возле самой станции милиционер опять поймал его, приволок в станционное отделение, повалил на пол и стал избивать ногами, обутыми в тяжелые сапоги. Присутствовавший там офицер НКВД долго наслаждался этим зрелищем, а затем пинком вышвырнул Анджея во двор, отобрав предварительно узелок с едой.

А мы в это время ехали в сторону Алма-Аты, где долж на была решаться наша судьба. Когда мы прибыли туда, нас быстро пересчитали и погнали в дорогу. Идти надо было в бешеном темпе. Тех, кто отставал, конвоиры нещадно били. Особенно доставалось старикам евреям. На их головы и плечи постоянно сыпались удары. Так мы преодолели около восьми километров и оказались в центре города возле здания, где помещался НКВД. Убеждена, что нас преднамеренно вели сюда окружными путями, дабы вытрясти последние силы из «упрямых поляков». Разумеется, нам не дали ни капли воды. Даже не разрешили присесть. Приказали ждать. Вскоре перед нами возникла странного вида личность. Это был невысокий суховатый мужчина с длинными руками и с узким темным лицом. В одной руке он держал нагайку. На мужчине был грубый фартук, весь покрытый кровавыми пятнами. Он быстрым и решительным шагом обошел нас и, выбрав двоих человек, велел им идти за ним. Это произвело на нас жуткое впечатление. Мы стояли притихшие и вдруг услышали крики истязаемых мужчин.