Чтение онлайн

Потом тип в кровавом фартуке появился вновь и, взглянув на меня, приказал идти. Он привел меня в большую комнату, посредине которой стоял стул. В углу находился стол и еще несколько стульев. Он указал мне на стул в середине и вышел из комнаты. Я осталась одна, ожидая худшего. Через несколько минут дверь открылась, и вошел молодой мужчина с симпатичным лицом. Он был в длинном пальто и шапке с козырьком. Взяв себе стул, он подсел ко мне и спокойно, глядя мне в глаза, с оттенком жалости спросил: «Ну так как, гражданка, возьмете паспорт?» Мне показалось, что в его голосе даже прозвучала какая-то забота. Полностью овладев собой, я ответила, что не собираюсь брать паспорт. «Жаль, — сказал он, — жаль мне вас. Вы еще молодая женщина. У вас ребенок. А в лагере через год превратитесь в старуху. Сына заберут в детдом. Возможно, вы никогда его больше не увидите. Советую вам взять паспорт». Он пытался сохранять доброжелательный тон дружеской беседы. «Нет, это невозможно», — повторила я. Когда распахнулись двери и вошел Омархаджев с целой свитой своих приспешников, мой собеседник выглядел немного смущенным. Пришедшие схватили стулья и стали усаживаться вокруг меня, выясняя, как складывается ситуация. А когда узнали, что происходит, разразились бранью и криками. Омархаджев велел им успокоиться, а сам снова стал спрашивать, почему я не хочу получать советский паспорт. «Это что, так зазорно?» — допытывался он. «Нет. Просто я гражданка Польши и уверена, что вы на моем месте поступили бы так же. Ведь поменять гражданство — значит предать свою страну». Судя по всему, такого ответа они не ожидали, и на несколько секунд воцарилась тишина. А потом один из них выкрикнул: «Видали, какая умница! Небось этому ее научил муж-бунтовщик. Слушай, или берешь паспорт, или сгниешь в лагере». «Заберите ее», — крикнул милиционеру Омархаджев, уже не глядя на меня.

Внизу в боковом коридоре стояла молоденькая девушка из нашего поселка в обществе конвоира. Звали ее Регинка. Было ей не больше семнадцати лет. НКВД с ней особенно не церемонился. Ей просто сказали, что за отказ от советского паспорта ей грозят два года лагеря. Теперь мы обе находились под стражей. Молодой конвоир с милым, еще немного детским лицом изо всех сил старался выглядеть серьезным. Но, едва мы вышли на улицу и отошли подальше от здания НКВД, он замедлил шаг и приглушенным голосом произнес: «Я проведу вас через рынок. Там сможете купить что-нибудь из еды». И добавил, отводя от нас взгляд: «Ох как плохо будет вам в тюрьме, куда мне придется вас отвести». Сочувствие паренька меня очень тронуло. Я сказала ему, что там ведь находятся и другие женщины. И если они выдерживают, то и мы сможем. Однако парнишка покачал головой и погрузился в молчание.

На рынке он внимательно поглядывал по сторонам и просил быстрее сделать покупки. Возможности у нас были более чем скромные. Денег хватило на два крутых яйца и кусок черного хлеба.

Выяснилось, что перед заточением в тюрьму нас ждет еще кое-что малоприятное. Когда мы прибыли на место, хмурый мужчина приказал нам раздеться донага перед входом в баню. Как это? Прямо здесь? В этом дворике, где еще находятся солдаты, которые доставили новых заключенных? Но мрачный человек требовал, чтобы мы поторопились. Заступиться за нас никто уже не мог. Делать было нечего, и мы стали снимать с себя одежду. Когда на нас ничего не осталось, один из солдат не выдержал. Он быстро скинул с себя шинель, сделал из нее подобие ширмы и сказал: «Теперь никто вас не видит». В его голосе ощущалось сострадание и стыд. Стыд за те обязанности, которые ему приходилось выполнять. Конвоир привел нас в комнату, выкрашенную темно-коричневой краской, где уже поджидал угрюмый мужчина в грязном сером фартуке, вооруженный большими ножницами. Не говоря ни слова, он стал перебирать наши волосы в поисках вшей. Если бы обнаружил хоть одну, нас бы обрили наголо. Мы были очень довольны, что эта участь нас миновала. Возникло ощущение, будто нам удалось сохранить нечто ценное. Затем мы перешли в грязную баню со скользкими каменными полами. В воздухе стоял устойчивый запах пота и плохого мыла. В бассейне, куда нас заставили войти, была жутко неприятная мутная вода. После завершения «гигиенических» процедур нас отвели к воротам тюрьмы.

Это была пересыльная тюрьма, которая называлась Третье отделение. Здесь дожидали отправки в лагеря бандиты, убийцы, проститутки. Само здание было выстроено в типичном русском купеческом стиле xix века. В просторном дворе с сортиром, куда дважды в день водили заключенных, расположились одноэтажные деревянные домики, поставленные там, наверное, еще в царские времена. Они были окружены сбитым из грубых досок забором, обнесенным сверху тройным рядом колючей проволоки.

Из большого вымощенного булыжником двора мы направились в длиннющий коридор, куда выходило несколько дверей. Одна из них была приоткрыта, и я увидела там знакомого энкавэдэшника, который в Или так вежливо уговаривал меня взять советский паспорт. Он подошел и снова с участием в голосе повторил ту же просьбу. Я с удивлением посмотрела на него и поняла, что его не столько тревожит мое будущее, сколько мучает стыд за все то, что я уже пережила и увидела. После завершения всех формальностей и личного досмотра он вместе с тюремным надзирателем проводил нас до дверей камеры и еще раз на всякий случай попросил взять паспорт.

Двери отворились, и мы, переступив порог, сразу услышали, как за нами заперли замки. Так я впервые в жизни попала в тюрьму в качестве заключенной. Раньше мне приходилось только читать о таком, слышать рассказы мужа. И вот тюремная жизнь стала реальностью. Сильно перехватило горло…

В полумраке камера показалась мне довольно большой. Я заметила маленькое зарешеченное окошко, очень низкое, на уровне мостовой. У стен нары, на них — женщины. Точнее, призраки женщин, застывших без движения, наголо обритых, невероятно бледных, истощенных, в нищенских лохмотьях. Их руки были покрыты следами чесотки. Они жадно вглядывались в нас. Мой страх смешивался с состраданием. Буквально через минуту ситуация изменилась. От окна отделилось несколько бритоголовых женщин, непохожих на остальных. Мне они показались очень крупными, сильными. Остальные обитательницы камеры тоже ожили и знаками приказали нам выйти на середину. Первым делом у нас выхватили купленную на рынке еду и молниеносно ее проглотили. Подкрепившись, женщины цинично посмотрели нас. Второй раз за день прозвучал приказ снять с себя всю одежду. Они быстро расхватали вещи, которые были на нас, и швырнули вместо них вонючие обноски.

Я раньше слышала от мужа, что в тюрьмах, где содержатся уголовники, существует определенная субординация. Что в каждой камере есть главари, подминающие всех под себя. Сейчас убедилась в этом сама.

Мы присели на нары и с ужасом стали ждать, что же еще произойдет. Ожидание было недолгим. Одна из женщин подошла к Регинке. «Я знаю, в чем дело, — произнесла она очень жестко. — А ну скажи, берешь паспорт?» Потрясенная девушка не знала, что ответить, и искала поддержки в моем взгляде. Затем сказала, что не возьмет. И тут они начали ее избивать. Били все вместе, получая от этого садистское наслаждение. Топтали ее ногами, стараясь попасть по голове, плечам, груди, и подбадривали себя грубыми окриками.

Я сидела тут же и знала, что сейчас придет моя очередь. Начала искать спасения в молитве. И вдруг на какое-то время почувствовала, что все происходящее нереально. Исчез страх, нахлынул совершенно необычный покой. Я даже не заметила, как женщины отпустили Регинку и стали приближаться ко мне, задавая тот же вопрос. Услышала, что они обсуждают, где именно заняться мной, не стоит ли перетащить в угол. Но в результате одна из них решила, что справятся и здесь.

В первые минуты я действительно не ощутила побоев. Но вскоре вскрикнула от боли, получив сильнейший удар в ребро под левой грудью. (Потом выяснилось, что мне сломали ребро.) И оно очень долго болело при каждом вздохе, при каждом движении. Наконец женщины решили передохнуть. Вид у них был страшно довольный, как после хорошо выполненной работы. Но наши муки на этом не кончились.

В углу стояла параша — большая бочка для физиологических отправлений обитателей камеры. Заключенных выводили в находящийся во дворе сортир только дважды в день, утром и вечером. В остальное время нужно было пользоваться этой парашей. Наши заправилы подтащили к ней прогнившую вонючую обувь и разложили ее на кучки. Нам они приказали сесть на эти кучки, опираясь руками на грязные стенки бочки. Потом они с восторгом справляли свои надобности прямо над нашими головами.

После всего этого мучительницы предупредили, что, если не возьмем советский паспорт, нам будет намного хуже. Выполнив миссию, они отправились по своим местам, пиная по дороге случайно подвернувшихся сокамерниц.

В камере наступила тишина. Но из коридора доносился чей-то безудержный плач. А вскоре раздались чудовищные стоны избиваемых мужчин. В камере поблизости кто-то изо всех сил стучал в дверь и душераздирающе кричал, что убивают его сына. Я узнала голос старого сапожника Камера и со страхом подумала, что где-то здесь может находиться и мой муж.

Не знаю, как долго все это продолжалось. Скоро в камеру привели еще двух полек из нашего поселка. Войдя, они застыли от ужаса, словно парализованные тем, что творилось вокруг. Я, уже зная, что произойдет через несколько минут, хотела высказать им свое сочувствие, но слова застряли в горле. Тогда просто протянула руку. Заметив мой жест, одна из мужеподобных арестанток подскочила ко мне и со всей силы ударила по лицу. А затем повторился уже известный сценарий. У новых узниц отняли еду, одежду, швырнули им вонючие лохмотья, жестоко избили и повторили фокус с парашей. Казалось, стены тюрьмы содрогаются от происходящего.

Крики избитых женщин, топот ног новоприбывших мужчин, беготня надзирателей, а потом мертвая жуткая тишина. Так не могло продолжаться долго. Я была уже на пределе.

Двери снова открылись, и в камеру втолкнули еще двух женщин, пожилую и молодую, мать и дочь. Они испуганно смотрели нас с немым вопросом в глазах. Повторился чудовищный ритуал. Страшная ночь. Никто из нас, конечно, не мог заснуть.

Постепенно в камерах воцарилось затишье. Наверное, все подустали. Только время от времени где-то раздавался короткий вскрик. Ближе к рассвету в коридорах стали слышаться мужские шаги. Измученные, растерзанные, мы боялись переговариваться даже шепотом.

Утром женщины, свернувшись в клубок, спали. Однако вскоре стали одновременно просыпаться, подтягиваясь, зевая и что-то неразборчиво бормоча.

Пришел надзиратель и велел построиться в шеренги. Пересчитал всех, проверил и вывел из камеры. Коридоры были пустыми. Во дворе женщины сразу оккупировали сортир. Польки смогли на краткие мгновения приблизиться друг к другу. Подумать только, еще совсем недавно гордые своим решением, готовые идти на жертвы, сейчас мы были раздавлены, унижены и ощущали собственное бессилие. Наверное, придется сдаться. Принять гражданство.