Чтение онлайн

А тут постигла меня беда, отец мой задолжал и разорился вчистую, пришлось мне стать гетерой всего в шестнадцать лет. И сразу стала я законодательницей мод, затмила своими выдумками по части моды всем местных щеголих. Мне казалось, что все пылают ко мне страстью, всем я строила глазки, а если не было никого поблизости, кокетничала на худой конец даже с простым шутом. Знала я разные способы, как сделать из мужчин покорных рабов, да такие, до которых гетеры поглупее никогда не додумаются. И неразумные мужчины всегда думали, что я в них по уши втрескалась и развязывали кошельки. Бывало, прослышу, что есть где-то богач, что и собою хорош, и весел, и денег не жалеет, то я к нему со всех ног, и закружу, и не отпущу, но это ведь редко бывает. Но продажная гетера не может любить только кого хочет, а щеголей в желтых платьях в полоску да в соломенных сандалиях на босу ногу в столице всегда хватает. Но я, вынужденная отдаваться мужчинам за деньги, все-таки не отдавала им себя до конца, потому и прослыла жестокосердой, строптивой, и гости в конце концов все покинули меня. Отворачиваться от надоедливых мужчин хорошо, когда ты в моде, а вот когда все покинут тебя, рада будешь любому — и слуге, и уроду. Печальна жизнь гетеры!

Понизили меня в ранге, слуги перестали меня звать госпожой и гнуть передо мной спину, Бывало, раньше за двадцать дней присылали звать меня в богатые дома, я в день успевала три-четыре дома объехать в быстрой коляске. А теперь в сопровождении только маленькой служанки тихонько пробиралась одна в толпе. Каково было мне, избалованной, да еще высокого происхождения барышне, когда со мной обращались, как с дочкой мусорщика. Каких только людей не встречала я в веселых домах, пройдох и кутил, что последнее спускали, и оставались без гроша, да еще в долги влезали. Многие мои гости разорились на певичках и на актрисах, а ведь немолодые, солидные были люди! Начала я болеть, волосы мои поредели, да к тому же вскочили за ушами прыщики с просяное зернышко, гости и смотреть на меня не хотели. Хозяйка со мной не заговаривала, слуги стали помыкать мною, а за столом сидела я с самого краю. И никто не подумает попотчевать, никому и дела нет! Мужланы мне были противны, хорошие гости меня не приглашали, печаль овладела моей душой. Продали меня в самый дешевый веселый дом, где стала я самой последней потаскушкой. Как же низко я опустилась и чего только не перевидала! Через тринадцать лет села я в лодку и, поскольку не было у меня другого пристанища, отправилась в свою родную деревню. Переоделась я в мужское платье, волосы подрезала, сделала мужскую прическу, подвесила сбоку кинжал, научилась говорить мужским голосом. В то время деревенские бонзы часто брали к себе на службу мальчиков, и вот с одним таким я договорилась, что буду любить его три года за три кана серебра. Бонза этот совершенно погряз в распутстве, и приятели его были не лучше, нарушали они все заветы Будды, днем носили одежды священников, ночью же надевали платье светских модников. Любовниц своих они держали в кельях, а днем тайком запирали в подземельях. Наскучило мне заточение, исхудала я совсем, да и бонза надоел, ведь пошла я на это дело не ради любви, а ради денег — тяжело мне было. Да тут еще пришла ко мне старуха и назвалась старой возлюбленной настоятеля, поведала о своей несчастной судьбе и о жестокости бонзы, пригрозила отомстить новой любовнице. Стала я думать-гадать, как убежать от бонзы, и решилась обмануть его, подложила под одежду толстый слой ваты и объявила себя беременной. Испугался бонза и отправил меня восвояси, выделив малую толику денег.

В столице очень ценились женщины, бывшие некогда управительницами в знатных домах и научившиеся тонкому обхождению, которые умели писать учтивые и изящные письма на разные темы. Родители отдавали им в обучение своих дочерей. И вот решила я тоже открыть школу письма, чтобы учить юных девушек изящно выражать свои мысли. Зажила я безбедно в собственном доме, в гостиных у меня все было чисто убрано, по стенам — красивые прописи с образцами письма. Скоро прознали про меня ловкие юноши красавцы и сжигаемые страстью гетеры — пошла обо мне слава, как о непревзойденной сочинительнице любовных писем, ведь в веселых домах я погружалась в самые глубины любви и могла изобразить самую пылкую страсть. Был у меня там, в «селении любви», один кавалер, только его я любила по-настоящему, когда он обеднел, то не смог больше приходить ко мне, только письма присылал, и такие, что все ночи рыдала я над ними, прижимая к обнаженной груди. До сих пор слова из его писем словно огнем выжжены в моей памяти. Однажды пришел ко мне заказчик и попросил написать бессердечной красавице о своей любви, и я постаралась, но, выводя слова страсти на бумаге, вдруг прониклась ими и поняла, что мужчина этот мне дорог. И он взглянул на меня попристальнее и увидел, что волосы у меня вьются, рот маленький, а большие пальцы ног изогнуты наружу. Позабыл он свою бессердечную красавицу и прилепился душой ко мне. Да только оказалось, что он ужасный скупердяй! Угощал меня самым дешевым супом из рыбы, а на материю на новое платье скупился. Да еще к тому же одряхлел за год, слух потерял, так что приходилось ему подносить руку к уху, все кутался в ватные платья, ну, а о милых дамах и думать забыл.

В старину ценили совсем юных служанок, а теперь любят, чтобы служанка выглядела посолиднее, лет так двадцати пяти, и могла бы сопровождать носилки с госпожой. И хотя мне было очень неприятно, но принарядилась в скромное платье служанки, завязала волосы простым шнурком и стала задавать домоправительнице наивные вопросы: «Что родится из снега?» и тому подобное. Сочли меня уж очень простой и наивной, в жизни ничего не видавшей. От всего я краснела и вздрагивала, и слуги за мою неопытность прозвали меня «глупой обезьянкой», словом, прослыла я совершенной простушкой. Хозяин с хозяйкой по ночам предавались любовным неистовствам, и как же заходилось мое сердце от страсти и желания. Однажды рано утром в праздник прибиралась в алтаре Будды, как вдруг пришел туда хозяин сотворить первую молитву, а я при виде крепкого молодого мужчины сорвала с себя пояс. Хозяин был поражен, но затем в неистовом порыве бросился ко мне и повалил статую Будды, уронил подсвечник. Потихоньку-полегоньку прибрала я хозяина к рукам и задумала дело недоброе — извести хозяйку, а для того прибегла к недозволенным способам: чарам и бесовским заклинаниям. Но не смогла хозяйке навредить, быстро вышло все наружу, пошла про меня и хозяина дурная молва, и вскоре выгнали меня из дома. Стала бродить я, как безумная, под палящим солнцем по улицам и мостам, оглашая воздух безумными криками: «Я хочу мужской любви!» и плясала, словно припадочная. Люди на улицах осуждали меня. Подул холодный ветерок, и в роще криптомерии я вдруг очнулась и поняла, что я нагая, вернулся ко мне мой прежний разум. Призывала я беду на другую, а пострадала сама.

Устроилась я служанкой на посылках в загородном доме одной знатной дамы, что жестоко страдала от ревности — муж ее, красавец, безбожно изменял ей. И решила та дама устроить вечеринку и пригласить всех своих придворных дам и служанок и чтобы все без утайки рассказали, что у них на душе, и чтобы чернили женщин из зависти, а мужчин из ревности. Кому-то странной показалась эта забава. Принесли дивной красоту куклу, разодетую в пышный наряд и принялись все женщины по очереди изливать перед ней свою душу и рассказывать истории о неверных мужьях и любовниках. Одна я догадалась в чем дело. Муж хозяйки нашел себе красавицу в провинции и ей отдал свое сердце, а хозяйка повелела сделать куклу — точную копию той красавицы, била ее, мучила, словно сама соперница попалась ей в руки. Да только однажды открыла кукла глаза и, растопырив руки, пошла на хозяйку и схватила ее за подол. Едва она спаслась и с той поры заболела, стала чахнуть. Решили домашние, что все дело в кукле, и задумали сжечь ее. Сожгли и пепел зарыли, но только каждую ночь из сада, из могилы куклы стали доноситься стоны и плач. Прознали про то люди и сам князь. Призвали служанок на допрос, пришлось все рассказать. Да и девушку-наложницу призвали к князю, тут я и увидела ее — хороша была необыкновенно, а уж как грациозна. С куклой — не сравнить. Испугался князь за жизнь хрупкой девушки и со словами: «Как отвратительны бывают женщины!» отослал девушку в родной дом подальше от ревнивицы-жены. Но сам перестал посещать покои госпожи, и ей при жизни выпала участь вдовы. Мне же так все опротивело, что отпросилась я в Канагата с намерением стать монахиней.

В Новой гавани стоят корабли из далеких стран да из западных провинций Японии, и матросам, и торговым людям с тех кораблей продают свою любовь монахини из окрестных сел. Снуют взад-вперед гребные лодки, на веслах молодцы, за рулем какой-нибудь убеленный сединами старик, а в середине принаряженные монахини-певички. Монахини щелкают кастаньетами, юные монашки с чашами для подаяния выпрашивают мелочь, а потом без всякого стеснения на глазах у людей переходят на корабли, а там уж их ждут заезжие гости. Получают монахини монетки по сто мон, или охапку хворосту, или связку макрели. Конечно, вода в сточной канаве повсюду грязна, но монахини-потаскушки — особенно низкое ремесло. Сговорилась я с одной старой монахиней, что стояла во главе этого дела. У меня еще оставались следы былой красоты, и меня охотно приглашали на корабли, платили, правда, мало — всего три моммэ за ночь, но все равно три моих поклонника разорились вчистую и пошли по дорогам. Я же, не заботясь о том, что с ними стало, продолжала распевать свои песенки. А вы, ветреные гуляки, уразумели, как опасно связываться с певичками, да еще с монахинями?

Недолго выдержала я такую жизнь и занялась другим ремеслом: принялась причесывать модниц и придумывать наряды щеголихам. Нужно иметь тонкий вкус и понимать быстротечность моды, чтобы делать такие вещи. На новой службе в гардеробных известных красавиц я получала восемьдесят моммэ серебра в год да еще кучу нарядных платьев. Поступила я в услужение к богатой госпоже, собой она была очень красива, даже я, женщина, была покорена. Но было у нее на душе горе неизбывное, еще в детстве лишилась она от болезни волос и ходила в накладке. Хозяин же ее о том не подозревал, хоть и трудно было сохранить все в тайне. Я не отступала от госпожи ни на шаг и всяческими ухищрениями сумела скрыть ее недостаток от мужа, а не то упадет с головы накладка — и прощай любовь навсегда! Все бы хорошо, но позавидовала госпожа моим волосам — густым, черным, как вороново крыло, и велела сначала остричь их, а когда они отросли — повыдергать их, чтобы лоб оплешивел. Вознегодовала я на такую жестокость госпожи, а та все пуще злится, из дома не выпускает. И вознамерилась я отомстить: приучила кошку прыгать ко мне на волосы, и вот однажды, когда господин в нашем обществе наслаждался игрой на цитре, я напустила кошку на госпожу. Вскочила кошка ей на голову, шпильки так и посыпались, накладка слетела — и любовь господина, что пять лет горела в его сердце, угасла в один миг! Господин совсем охладел к ней, хозяйка погрузилась в печаль и уехала к себе на родину, я же прибрала хозяина к рукам. Это совсем нетрудно было сделать.

Но и эта служба скоро мне прискучила, и стала я помогать на свадьбах в городе Осака, там люди живут легкомысленные, свадьбы устраивают чересчур пышные, не заботясь о том, сведут ли концы с концами. Свадьбой хотят удивить весь свет, а потом сразу дом начинают возводить, молодая хозяйка шьет себе наряды без числа. А еще приемы гостей после свадьбы, а подарки родственникам, так что деньгами сорят без удержу. А там, смотришь, раздался крик первого внучка: у-а, у-а! Значит, тащи новорожденному кинжал и новые платья. Родным, знакомым, знахаркам — подарки, глядь! — а кошелек пуст. Прислуживала я на многих свадьбах, и уж я-то нагляделась на людское чванство. Только одна свадьба была скромная, но этот дом и сейчас богат и славен, а где другие — тю! разорились и не слыхать о них больше.

Сама не знаю где, выучилась я хорошо шить платья по всем старинным установлениям, известным еще со времени императрицы Кокэн. Рада я была переменить свой образ жизни, расстаться с ремеслом любви. Целый день проводила я в кругу женщин, любовалась ирисами над прудом, наслаждалась солнечным светом у окна, пила душистый красноватый чай. Ничто не тревожило моего сердца. Но однажды попало ко мне в руки платье молодого человека, атласная подкладка его была искусно расписана любовными сценами, да такими страстными, что дух захватывало. И проснулись во мне прежние мои вожделения. Отложила я иглу и наперсток, отбросила материю и весь день провела в мечтах, ночью ложе мое показалось мне очень одиноким. Очерствевшее мое сердце исходило печалью. Прошлое казалось мне ужасным, я думала о добродетельных женщинах, что знают только одного мужа, а после его смерти принимают монашеский постриг. Но былое любострастие уже проснулось во мне, да еще тут во двор вышел челядинец, что прислуживал самураям, и стал мочиться, сильная струя вымыла ямку в земле. И в той ямке закружились и утонули все мои думы о добродетели. Ушла я из богатого дома, сказавшись больной, сняла маленький домик и на дверях написала «Швея». Залезла в долги, а когда приказчик торговца шелком пришел взыскивать с меня должок, я разделась догола, и отдала ему свое платье — будто ничего больше у меня нет. Но приказчик обезумел от моей красоты и, навесив на окна зонт, заключил меня в объятия, и ведь обошелся без помощи сватов. Бросил он думать о наживе, пустился во все тяжкие, так что по службе дела его пошли совсем плохо. А мастерица по шитью ходит и ходит повсюду со своим ящичком с иголками и нитками, долго ходит и монетки собирает, но ни одной вещички так и не сошьет. Но нет на той нитке узелка, долго она не прослужит.

А старость моя уже была близко, и я опускалась все ниже и ниже. Целый год я работала посудомойкой, носила грубые платья, ела только черный неочищенный рис. Всего два раза в год отпускали меня в город погулять, и однажды увязался за мной старик прислужник и по дороге признался мне в своей любви, которую он давно лелеял в глубине своего сердца. Отправились мы с ним в дом свиданий, но, увы, прежний меч стал простым кухонным ножом, побывал в горе сокровищ, но вернулся бесславно. Пришлось бежать в дом веселья в Симабара и срочно искать какого-никакого молодого мужчину, и чем моложе, тем лучше.

Ходила я по многим городам и весям и забрела как-то в городок Сакаи, там нужна была служанка стелить и убирать постели в знатном, богатом доме. Думала я, что хозяин дома крепкий старик и, может быть, удастся прибрать его к руками, глядь! — а это крепкая и вострая старуха, и работа у нее в доме кипела. Да еще по ночам пришлось старуху ублажать: то поясницу разотри, то москитов отгони, а то как начнет забавляться со мной, как мужчина с женщиной. Вот попала! Каких только господ в моей жизни не было, в какие только переделки я не попадала.