Чтение онлайн

— Ну-ну, — протянул старик, — может быть, может быть… Только про того вон человечка надо, ей-богу, написать! — И он указал на такого же старика, как и он, а то и постарше. — Вот орел был в свое время! Теперь таких нет. В первую мировую был прапорщиком в русской армии, а я, значит, при нем денщиком. Ну вот. Пригласил нас как-то на бал важный русский барин, князь, самого царя дальний родственник. Оседлали мы коней, честь честью, и в именье к князю. Там все золотом переливается, разные графы, генералы, высочества. А мой-то с первого взгляда княжне приглянулся. Девица лет восемнадцати, писаная красавица, волосы черные, глаза черные, прямо ночь кромешная. И он тоже от нее ни на шаг, весь вечер танцует с ней да с ней. Ну вот. В полночь подходит он ко мне и шепчет: «Выводи коней, заряжай пистолеты и будь ко всему готов». Как пробили часы двенадцать, гляжу, выходит он с княжной из дворца, поднял ее — и в седло. Как сейчас помню, на ней белое платье, а на ножках золотые туфельки. Прапорщик говорит мне: «Будет погоня — стреляй не раздумывая». Проскакали мы той ночью, дай бог не соврать, верст пятьдесят. Ну, ждем, что будет. Через неделю папочка в карете пожаловал. Ощетинился: «Подлец, — рычит, — что ты сделал с моей дочерью, пристрелю как паршивую собаку». А дочка бух ему в ноги: «Батюшка, не троньте его, жить без него не могу». Так и уехал папочка ни с чем. А мой-то прапорщик и по сей день живет с княжной душа в душу. И подумать — ни у кого здесь нет такой знатной жены. Ну скажите, барышня, разве это не любовь? Бросить дом отцовский, богатство и уйти с прапорщиком, человеком простым, незнатным. Вот ведь какие вещи бывают на свете.

Сам старикашка расчувствовался, на глазах у него выступили слезы. Он проворно смахнул их ладонью и, отвернувшись, высморкался.

К складу подъехала машина с бревнами. Щуплый шоферишка выскочил из кабины и накинулся на старика: почему с эстакады бревна не убраны, как ему теперь разгружаться? Старик затянулся еще раз, отбросил в сторону окурок и только тогда не спеша стал подниматься.

— Ну чего расшумелся! — закричал он. — Возьму вот испугаюсь, да так, что с места не сдвинусь. И куда ж ты, лиходей, подъехал? Комлями-то надо в ту сторону. Как же в вагон их будешь грузить, если комли у всех в одну сторону?

Юстина спустилась по склону к полотну, железной дороги, где работали дровосеки. Было как-то неловко идти туда ради того, чтобы взглянуть на человека, похитившего княжну, однако любопытство одержало верх. С виду в старике не было ничего особенного, — пожалуй, в иных обстоятельствах его внешность показалась бы Юстине отталкивающей. Седые вихры до того запущены, можно подумать, он давным-давно забыл, что такое парикмахерская, по лицу, изрытому оспой, градом катился пот, и немытая целую вечность рубаха тоже пестрела пятнами пота. Но Юстина видела другое. Разве мог простой смертный умчать на коне княжну? Конечно, под этой невзрачной наружностью скрывался незаурядный характер.

Старый дровосек, не торопясь, установил осиновую чурку и всадил в нее топор. Потом взял деревянную колотушку и, кряхтя, стал дубасить ею по обуху. Но удары получались слабые, так, пошлепыванье. Наконец, отбросив в сторону поленья, он укрылся в тень, шаря по карманам курево. Юстина старалась представить, каким он был в молодости, но это было не так просто. Верно, годы сделали свое дело. А жаль…

И все-таки на душе стало светло, точно самую глубь ее осветило солнце, сегодня особенно лучезарное. Она, пожалуй, могла бы расцеловать этого человека! Умчать княжну… Нет, Япинь ни за что бы не решился на такое, разве Каспар… И она представила Каспара на месте старика. Может, в молодости он был таким. Да, да, именно таким.

До вечера было еще далеко, и Юстина решила прогуляться по разъезженной от шин и гусениц дороге. Сначала дорога подвела ее к болоту, потом повернула на старую вырубку, где разросся напористый молодняк, и, наконец, скрылась в сумраке елового леса. На вырубке вокруг старых пней поднимался малинник, маня спелыми ягодами. Юстина собирала их, продираясь сквозь гущу кустарника. Иногда она замирала, прислушивалась. Кругом такая тишь, от нее звенело в ушах, роились мошки, гудя, проносились оводы, в заросшей, обвалившейся канавке стыла бурая вода, настоянная на прошлогодней листве и подгнивших сучьях, а поверху сновали длинноусые пауки и черные юркие жучки.

Юстина была одна в этом зеленом царстве, но совсем не чувствовала одиночества. И здесь ключом била жизнь, — правда, жизнь несколько иная, невидимая. Юстина вскинула руки, словно пытаясь поймать луч солнца, потом громко вскрикнула, — захотелось услышать эхо. Но лес безмолвствовал. Не слыхать топота коня, проскакавшего полсотни верст с похищенной княжной. Вот это любовь, чистая, как музыка, легкая, как бег облаков, и вечная, как солнце!

Лес, казалось, звал к себе, звал познакомиться, и Юстина услышала его молчаливый зов. Древние ели, словно опахала, распластали над нею ветви с серебристыми иглами, зеленый мох мягким ковром лежал под ногами. Приникшие к земле кустики черники в упор смотрели на нее своими черными глазами — стоило лишь нагнуться.

Вырубка осталась позади, а Юстина, размечтавшись, уходила все дальше в глубь лесного царства. Неожиданно что-то случилось: небо стали заволакивать черные тучи, они росли, сгущались, застилая солнце. В кронах елей темнели сумерки. А лес по-прежнему был безмолвен. И вдруг, в одно мгновение он ожил — зашептался, затрещал, застонал, закричал на разные голоса. Деревья закачались, цепляясь друг за друга, напрягаясь из последних сил. Потом, будто по команде, разом стихли, присмирели, в немом молчании был слышен невнятный шорох где-то в глубине ветвей и мхов.

Застучали крупные капли дождя. Содрогаясь, прокатился гром.

Юстина бросилась бежать, не разбирая дороги. На пути попался лужок с полуразвалившимся сараем. Едва она успела юркнуть за покосившуюся дверь, как позади стеной обрушился ливень. Она протянула руку навстречу струям, и они разлетались у нее на ладони в тысячи дождинок. Ласточки, ликуя, по-прежнему с криком и писком носились над лугом. Как хорошо мчаться на горячем скакуне сквозь этот ливень, — и пусть с размаху бьют тяжелые капли, полосуют мокрые ветви, пусть грязь летит из-под копыт.

По сумрачному лесу, точно сброшенное с неба облако, блуждал туман. Близился вечер, отворяя в небе светлые оконца. Дождь утихал, и Юстина, отыскав дорогу, зашагала на склад. Она шла в радостном упоении, казалось, что сегодня ей открылась какая-то особенная правда. Юстине не терпелось поделиться радостью со своими спутниками, рассказать про необыкновенного дровосека, про лес, про бурю, про то, как ей хорошо.

А на станции ничего не изменилось, только мотор был разобран, и все суетились вокруг него. Юстина прислонилась к стене. Те трое были слишком заняты, чтобы заметить ее. Но через некоторое время Каспар спросил, где она так долго пропадала, и Юстина улыбнулась ему с благодарностью.

Скоро стемнело, и работу прекратили. Каспар был озабочен, сказал, что придется заночевать: осталось совсем немного, из-за таких пустяков нет смысла утром снова тащиться сюда. Юстина не возражала: здесь ей больше нравилось, чем дома, только пусть они послушают, что сегодня с ней приключилось. И пока они мыли в керосине руки, Юстина рассказала о дровосеке и его княжне. Однако не успела она закончить, как парень разразился хохотом.

— Попались вы на удочку, — проговорил он, давясь смехом. — Да ведь это же известный трепач, другого такого не сыщете. Его только слушай. Пойдет молоть, не остановишь. И уйти не уйдешь, схватит за пуговицу, держит. А вырвешься, дашь ходу, забежит вперед и трещит, трещит без умолку… Иногда ему братва в пивной поставит кружку, чтобы позабавил. Так, значит, дружок его княжну похитил? И прапорщиком был? Да он вовсе и не женат! Оба забулдыги — два сапога. Вчера тут куролесили, нахлестались вдрызг. Как это они на работу еще вышли. Просто удивляюсь!

— Ну-у! — протянул Каспар. — Бывают же люди.

Юстина засмеялась, но ей было совсем не смешно, и смех звучал неестественно. Ей хотелось все обратить в шутку, чтобы никто не подумал, будто она поверила этому старику. Забавный анекдот — и только. И все же было обидно: ее одурачили — как маленькой девочке вместо конфетки подсунули деревяшку, обернутую в красивый фантик. А она-то ходила по вырубке, напевая, стояла в дверях сарая, восторгалась дождем. Наивная!

Волосы, одежда, тапочки еще были влажные, и ей стало холодно. Теперь бы она с удовольствием вернулась домой. Все вдруг сделалось серым, некрасивым, незначительным. Вспомнив рыхлое и потное лицо дровосека, представив себе желтые, гнилые зубы старикашки, его шепелявую речь, Юстина вздрогнула от отвращения. К счастью, никто больше не вспоминал об этом, и ей не нужно было смеяться, прикидываясь веселой. Но куда девался ясный, солнечный день, куда девалась радость?