Чтение онлайн

— Не знаю, — отвечаю я, поскольку, кажется, действительно — не знаю.

Он смотрит, чуть приклонив голову к плечу, и говорит без гнева и пристрастия:

— Как же так — срал да упал… Кто-то толкнул!

Капитан Смирнов был мастер счёта. Счёт же вёлся на счётах. Теперь, в эпоху калькуляторов, компьютеров и прочего, пожалуй, надо пояснить, что это за штука была такая — счёты. Вообще это русский счётный прибор, простой и гениальный: прямоугольная деревянная рама, где длинные стороны её соединяются такими проволочным осями с нанизанными на них деревянными или костяными колёсиками (костяшками), свободно бегающими от руки туда-сюда. И, двигая то или иное количество этих костяшек, точнее, перебрасывая их пальцами туда-сюда, можно было всё, что нужно, посчитать.

Прообраз этих счёт возник у нас ещё в семнадцатом веке, когда наш Алексей Михайлович стал укреплять вертикаль власти, и понадобилось многое считать. Но изначально это не было русским изобретением. Счётный прибор в виде доски с какими-то дырочками изобрели ещё древние греки (он назывался абак, и опять это в пользу греческой моей родни!), от них переняли древние же римляне, а уж потом только освоила средняя (по векам) Европа, откуда Алексей Михайлович этот прибор, видимо, и перенял. Очень может быть, что прибор был по-русски усовершенствован и получил у нас название дощатый счёт. Говорят, что в арифметических книгах семнадцатого века он даже описан, но выяснять мне это недосуг. Ближе к восемнадцатому веку русским считальщикам этот дощатый прибор изрядно надоел, и кто-то неведомый, как тот, который придумал колесо, смастерил гениальные русские счёты.

Вот эти самые счёты, на которых считал капитан Смирнов, безо всяких уже изменений, и служили русскому купечеству и русской бухгалтерии без малого три века.

Павел Афанасьевич Бурышкин, потомственный русский купец с университетским образованием (по юридическому факультету), закончил затем ещё и Московский коммерческий институт (1911). Так что он знал, о чём говорит. А говорит он в книге своих воспоминаний о купеческой Москве, изданной сначала в Нью-Йорке (1954), а нынче и у нас (ЗАХАРОВ, 2002), вот что:

Так эти ведь русские условия, где счёты главный инструмент, продолжались у нас почти до конца необычайного двадцатого века. Последние счёты я видел в действии уже в начале нашей Перестройки, и они (последние) теперь как раритет висят у меня на стене.

Не берусь судить, получили ли некогда распространение в мире именно русские счёты, но вот что интересно. Есть такой увлекательнейший американский кинофильм «Если наступит завтра». Герой этого фильма Джеф Стивенс (его играет Том Беренджер) чудесно надувает нелюбимых зрителями богатых прохвостов. Он втягивает их в большое предприятие по созданию новейшего, полностью защищённого компьютера, а когда прохвосты, вложив в это дело большие деньги, с вожделением распаковывают полученный наконец-то опытный образец, там обнаруживаются русские счёты!

В романе Сидни Шелдона, по которому сделан фильм, эта сцена — даже в скверном русском переводе — производит сильное впечатление:

Гениальность прибора для счёта состояла в простоте и почти неограниченных его возможностях. И конечно же, ещё и в абсолютной защищённости произведённых на приборе операций. Достаточно поставить счёты на бок, все костяшки спадут, и никакой уже хакер не будет в состоянии снять с них информацию.

Капитан Смирнов был во владении прибором виртуоз. Его длинные сухие пальцы летали по костяшкам, как пальцы Листа по клавишам фортепьяно, и он не только складывал и вычитал, он умножал, делил, извлекал проценты и вообще играл на этом чудном инструменте всю симфонию годового баланса.

Я был его учеником, не достигшим учителя. Но всё же и теперь, по прошествии десятков лет, желая получить денежное выражение мечты о грядущем счастье, сначала беру калькулятор, но… чувствую, что как-то я ему не доверяю. Тогда я снимаю с гвоздя русские счёты и уже отчётливо и точно узнаю, что миллион мне был бы очень кстати.

Ах, давно, как давно это было.

Я тогда начинал, и попытки мои были робки. А Юрий Палыч Тимофеев меня поощрял, будоражил. Когда же я принёс ему жизнеописание Елизаветы Кульман, поэтессы, писавшей на восьми языках и умершей семнадцати лет в Петербурге от простуды после наводнения 1824 года, Юрий Палыч сказал, что век девятнадцатый — мой, и нужно мне найти в нём своего героя.

Сверкая очками и лысиной, взмахивая тёмными кудрями, он мне так говорил:

— Ведь если даже не брать Тургенева, Толстого или Гоголя, то всё равно кругом заманчивые персонажи… Ну вот — хотите ли? — Апухтин — колоритнейшая фигура, самый толстый человек в России… Или Алексей Константинович — вообще великолепен — интеллигент, красавец, умница!

Я внимал, искал, склонился к Алексею Константиновичу и припал, постепенно в него погружаясь и влюбляясь всё более. И вроде бы пошло, поехало, я приносил Юрию Павловичу куски, он меня даже хвалил… Но это были пока что внешние обстоятельства жизни моего героя. А впереди так призрачно маячил «Иоанн Дамаскин» — заветная поэма. Как подступиться?

В конце концов, я догадался отпустить поводья и пустил коня моего в тихий, дремотный ход. И приснился Дамаск.

Но это случилось, когда Юрия Палыча уже не стало.

Солнце, тусклое от жара, медленно сжигает выбеленный город. Небо растоплено и густо истекло на мощёные улицы. Всё недвижно. Только арыки сонно влекут свою жёлтую мутность — ни журчанья, ни всплеска.

В мёртвые эти часы никто не отправится по делам, не перейдёт дорогу узнать о новостях у соседа, не отопрёт калитку — посмотреть, чей заблудший ишак бесстыдным рёвом нарушил сладкую истому полуденной тишины.

В доме кадия, во внутреннем дворике, плотная тень чинары, и мозаичный пол обрызган прохладным фонтаном. Судье предстоят сегодня домашние хлопоты. Когда спадёт зной, он выйдет на улицу и опять попытает удачи. Но это потом, позже, когда спадёт зной.

… Занавесь глухо задёрнута. Лампа. Дымящийся кофий. Сигара. Бесшумный Захар. Свежий номер «Современника». Фельетон Панаева: «Александр Дюма уже около месяца в Петербурге. Это — самая замечательная петербургская новость июня месяца». Пустое. Прочь же, прочь, прочь.