Всё тот же сон
Шрифт:
Стояло невероятно жаркое лето семьдесят второго года. Подмосковье горело, и гарь кружилась над Москвой. Вечер не принёс нам прохлады, и гости наши, все пламенные борцы за свободу, в облегчении от одежд задержались на самых необходимых покровах. Ночью сделалось особенно душно, а уходящим необходимо стало кое-что из одежды на себя возвращать. Не все решились на эту пытку, и некие из дам, избегая страдания, заночевали.
Воскресным утром поднялся я раньше других, но, даже не успев ещё толком подняться, услышал из свежих уст предпробуждающихся дам прелестное предутреннее воркованье:
— Шам-пан-ского!
Это было, как приказ любимой Родины. Воркованье ещё чуть только отлепилось от губ, ещё только мелодично и тихо вошло в пространство комнаты с неспешной скоростью расслабленного звука, а я уже летел на лёгких крыльях желания лететь.
Ясна была мне только начальная, взлётная часть. Ведь я же понимал, что ни шампанского, и ничего другого, конечно же, нет — искать не надо. Никто бы не ушёл и не лёг бы, не допив последнюю каплю. Такие были времена.
Но что же нужно было, чтобы в Москве, в девятом часу утра, в воскресенье, в тысяча девятьсот семьдесят втором году добыть хоть капельку шампанского? Чтобы только начать рассужденье по этому поводу, необходимо было хотя бы присутствие денег. Их не было. Какие же могут быть деньги после безумства хороших гостей?!
Зато я знал, где денег немножечко взять. На Машковке, в мамином доме, в правом верхнем ящике письменного моего стола лежала у меня заветная десяточка. Я мог легко лететь до самой до неё, пока ещё не думая о самом трудном, — что с этой десяточкой делать?
И вот я вылетел из маминого дома с нею, с десяточкой, я уже на Покровке. Здесь каждый магазин и каждое кафе знакомы, но вино продают с одиннадцати часов, а по случаю воскресенья всё вообще закрыто… Я уже у Ильинских ворот, но всё пусто. И я лечу, я не могу прелестных дам вставаньем затруднить без утреннего свежего глотка!
О, как я лёгок был тогда и быстр… Как мог, умел — без рассуждения на дело кинуться — беззвучно, как волк, а не собака…
Вот я лечу уже к Солянке, но отворачиваю вправо и полным ходом иду на Зарядье. Да, здесь гостиница «Россия», и она ещё не горела, в неё можно свободно входить. И я влетаю в ресторан. Он не открыт, но и не заперт.
Как ясен был мой ум, как убедителен язык, мысль превращающий в действительность. И, знаете ли, превратил! Действительность, овеществлённая двумя бутылками шампанского, возникла.
Тут надо пояснить. Ведь у меня была десятка, шампанское же в магазине стоило три рубля шестьдесят семь копеек. И в ресторане за десять своих рублей плюс убедительный язык я получил шампанское без сдачи.
Обратный полёт шмеля был ещё более стремителен, и я вернулся ко второму (ну, может быть, к третьему) потягиванию пробуждающихся дам, уже готовых к удивлённо-восхищённому клёкоту при виде меня с моею добычей:
— Ур-ра-а…
Мы не очень-то долго пожили в Потаповском, но скромный мой подвиг меня убедил: здесь, в этом переулке, конечно же, могут рождаться внезапные порывы и фантастические замыслы, престранными путями преображённые в реальность. Ведь здесь, в Потаповском, подумал я, от удивительных времён осталось же нечто…
Здесь лёгкость моя осталась.
Энергия стыда, или Как я нарушил сон Фазиля Искандера
«Популярная библиотека» основана в 1987 году. Формируется на основе изучения читательского спроса социологами Института книги. Ежегодная программа серии утверждается после обсуждения на страницах газеты «Книжное обозрение».
В 1987 году журнал «Юность» напечатал философскую сказку Фазиля Искандера «Кролики и удавы», где Искандер «головокружительно свободно и весело пародирует социальную демагогию» (Наталья Иванова). Читатели по достоинству оценили эту сказку, их желание увидеть «Кроликов и удавов» как можно скорее в книжном воплощении зафиксировали социологи, и уже в начале апреля 1988 года издательство «Книжная палата» отправило рукопись в набор. Правда, «Кролики» даже вместе с «Удавами» имели недостаточный объём для книги в твёрдом переплёте, и в новую книгу под титульным именем «Кролики и удавы» была добавлена «проза последних лет»: несколько чудных рассказов и повесть «Школьный вальс, или Энергия стыда». Вот с этой, заключающей книгу повестью и связан скверный анекдот, как я нарушил сон Фазиля Искандера.
Главный редактор издательства с редакцией художественной литературы работал легко, в любви и согласии: я к ним почти не лез, они со мной советовались, но тоже нечасто. И эти странные отношения низов и верхов давали хороший результат, хороший для автора и для читателя. Но вот по поводу книги Искандера редактор Вика Сагалова явилась ко мне в верха.
Её кое-что смутило.
«Школьный вальс» замыкал книгу, а сама эта повесть замыкалась вот чем:
Два политических сна я видел в своей жизни, оставивших в моей памяти неизгладимый след. Для нашего поколения политика стала тем кровоточащим жизненным фоном, на котором воспринимаются и видятся почти все события нашей жизни.
А дальше…
Дальше начинался первый сон.
Первый сон, рассказанный Фазилем Искандером и ещё нигде у нас не опубликованный, был по тогдашнему времени невообразим:
Я вижу киноэкран. Ленин и рабочий сидят друг против друга за столом. У Ленина желтоватое болезненное лицо. Он с горьким упрёком смотрит на рабочего. Он уже знает и про тридцать седьмой год, и про всё, что случилось со страной. Во сне мне его безумно жалко, хотя наяву уже смутно догадываюсь и о его вине. Но эта догадка не проникает в сон.
Рабочий смотрит на Ленина. Он сидит, опустив голову и набычившись. Он и стыдится Ленина, и упрямо оправдывается. Он хочет сказать, а может, уже говорил Ленину:
— Откуда вы взяли, что я такой? Я никому никогда не говорил, что я такой. Вы выдумали меня, а я должен отвечать за вашу выдумку?
Ленин продолжает глядеть на рабочего с горьким упрёком. Он и сейчас не слушает рабочего и не обращает внимания на его слова. Его болезненное жёлтое лицо выражает только одно: как вы могли допустить это?
Рабочий хоть и склонил голову, но упрямо продолжает своим обликом несогласие с Лениным.
— Хорошо, хоть Надежду Константиновну не взяли… За связь с Лениным, вдруг говорит Ленин. Его долгий, сухой, желчный смех. Смущённо, но упрямо склонённая голова рабочего.
Экран гаснет.
Другой сон, приснившийся Искандеру через много лет после XX съезда, был про похороны Сталина. Как несут его в гробу, играет оркестр, а Сталин вдруг приподнимается и дирижирует оркестром. Он хочет запомнить тех, кто его хоронит, особенно музыкантов…
Второй сон редактора Вику Сагалову не смутил. И меня не смутил. А вот первый…
Я пишу это уже в 2005 году и, поверьте, что в 1988-м для большинства людей тогдашнего Советского Союза имя Ленина было ещё неприкасаемым. И не велением властей, по искреннему заблуждению.
Во времена Большого сталинского террора даже в лагерной песенной классике прорвался такой, к примеру, надрывный вопль:
Проснись, Ильич! Взгляни на коммунистов…Посмотри, дескать, родной, что вытворяют они без тебя «за тяжелыми железными кулисами»…
Когда же наш отец, гений всех времен и народов, оказался «не отцом, а сукою», вскипела компенсационная волна народной любви к самому человечному человеку. И горбачёвская перестройка поначалу воспринималась как очередное возвращение к ленинским нормам. Сомнения уже потихоньку подтачивали мозг, но так хотелось сомнения эти стряхнуть: ведь если падёт и этот кумир, то что же нам останется? Вот это был вопрос. Мы без кумиров жить ещё не очень научились.
Нет, нет, к такому сну Фазиля Искандера мы не были тогда готовы.
Но что же делать? Ведь нас считали самым смелым и самым свободным издательством. Так неужели я скажу Искандеру, что это не пойдёт?
И вот я придумал. Да, я придумал, как мне мягко нарушить первый сон Фазиля Искандера.
Я попросил Вику Сагалову предложить ему некий компромиссный вариант. А вдруг он согласится? Искандер согласился.
Теперь повесть заканчивалась так:
Два политических сна я видел в своей жизни…