Всё тот же сон
Шрифт:
Про Геркулеса я, конечно, знал — ведь уже было кино «Пятнадцатилетний капитан» с Геркулесом силы необычайной. И про Дон-Кихота я слышал. Но вот в первой строке приведённого куплета была одна странность. Ну как это — ловкий по весу? Через какое-то время я догадался и стал петь так:
Лёгкий он был по весу…Это была моя первая редактура. Хотя и неверная. Но ведь не мог же я тогда догадаться, что мой полюбившийся герой просто ловкий повеса! Такого слова ни я, ни моё окружение вовсе не знало. Имя же героя никого ничуть не смущало. И только через много-много лет я с удивлением узнал, что звали его Джон Грей.
А тогда, в сорок шестом году, сестра Ира, напев мне эту песню, сказала, чтобы я не пел её кому и где попало.
— Почему?
— Ну как же… А это? «Часто порой вечерней он танцевал в таверне танго или фокстрот»!
— Ну и что?
— А то, что это запрещённые танцы!
Второй необходимостью стал Вовка Шканов. Он возник как-то сразу и навсегда. Он жил в нашем доме, но со двора. У них с его матерью, тётей Олей, была малюсенькая комната окном во двор, а отца, конечно, не было. Мы познакомились легко, и Вовка сразу же спросил:
— Ты за кого болеешь?
Вопроса я не понял, и Вовка мне сейчас же рассказал про футбол и разные команды: «Спартак», «Динамо», ЦДКА, «Торпедо»…
А под конец сказал:
— Болей за «Динамо». Я за «Динамо» болею.
Я с радостью согласился, а вечером тот же вопрос мне задала сестра. Мне было, что ответить, и сестра огорчилась:
— Отец обидится, он же военный, болеет за ЦДКА…
Но отступиться я уже не мог. И болел за «Динамо» долгие годы, пока не выздоровел.
Отступление о песнях
Вообще песенный опыт к началу московского времени у меня уже был, он начался ещё с Геленджика. Пожалуй, первая запавшая мне песня была «Мой костёр». Ещё в мирное время или в самом начале войны, когда у нас много было народу, нам, ребятёнкам, позволяли кого-нибудь проводить от калитки до улицы Тельмана, это один квартал. Квартал кончался поперечной канавой, а через неё был перекинут маленький деревянный мосток. Когда пели «…мы простимся на мосту», я представлял себе прощание как раз на этом мостике.
Сложнее было с песней «На закате ходит парень…» Тут всё было красиво, но странно. Закат я видел часто, наверное, каждый вечер. Вот стало видно, как небо из голубого становится синим, потом каким-то сизым, а вот его в несколько рядов прочерчивают горящие полосы цвета ещё не начавших затухать угольков… Это и есть закат. А на нём, на закате, прямо по этим самым горящим полосам ходит туда-сюда парень в пиджаке и в кепке. Это я видел отчётливо. Но это была ерунда, потому что на самом деле там никто никогда не ходил.
Потом зазвучала «Священная война». Солдаты пели её в строю, и что-то было в этой песне такое, отчего внутри начинало всё мелко дрожать.
А из Широкой щели я вывез старинную южную песню:
Когда я был мальчишка, Носил я брюки клёш, Соломенную шляпу, В кармане финский нож…В Краснодаре пели «Огонёк»:
На позиции девушка провожала бойца…И ещё одну песню, после ни разу мной не слышанную:
Деревья снегом покрылись, Стоял суровый утренний мороз. Схватили немцы девушку Татьяну И потащили в хату на допрос. У ней в глазах бесстрашие сияло, У ней нашли гранату и наган… Пытали. Но ни слова не сказала, Не выдала Танюша партизан…Легко догадаться, что эту песню кто-то сложил о Зое Космодемьянской, которая назвалась немцам Таней, и первые сообщения в газетах были именно о девушке Тане.
Где-то в те же поры звучала простенькая, но всё же цветная песенка:
Вот кто-то с горочки спустился, Наверно милый мой идёт, На нём рубашка голубая, Она с ума меня сведёт…Песенка это короткая, и я, пожалуй, воспроизведу всё, что запомнил, а зачем, скажу чуть позже. Дальше песня эта пелась так:
Заходит милый мой в садочек И говорит: «Мила моя, Я завтра рано уезжаю, А ты останешься одна». Пойду в аптеку, куплю яду, Аптекарь яду не даёт: «Така молоденька девчонка Из-за любови пропадёт!»Что-то было и дальше, но очень немного. Помню одну лишь строку: «…Кондуктор двери закрывает…».
А когда прошли годы, и я служил в армии, в нашем танковом полку устроили художественную самодеятельность силами молодых жён молодых офицеров, уже не нюхавших военного пороху. В полковом клубе, устроенном в бывшей конюшне курляндского барона, на сцену вышли трепетные лейтенантши и вдруг запели «Вот кто-то с горочки спустился…». Я сразу ушки навострил, но удивился иной распевности знакомой песни. Была она прежде прелестно примитивной народною балладой на вечный сюжет, а сделалась умилительной, сахарочком обильно приправленной гарнизонной запевочкой. И не рубашка голубая теперь была на милом:
… На нём защи-и-тна гим-на-стё-о-рка, Она с ума-а меня све-дёт…Ну а дальше — картина, достойная кисти ещё не созревшего к тому времени Шилова:
… На нём погоны золотые И яркий орден на груди…Ай, ай, и «зачем он в наш колхоз приехал?» Какая там аптека? Какие яды? Золотые погоны у нас и коллективное хозяйство…