Чтение онлайн

XI. Поворотный момент

1

Всеволод решил, наконец, осуществить все время откладываемый визит к Арнольду Адольфовичу.

— К Велеречеву? — переспросил Егорыч, когда Сева проинформировал его, что собирается пойти в «сорок седьмую».

Стажеру показалось, будто шеф не одобряет его намерения, а потому тут же уточнил:

— Или не надо?

— Отчего же, сходи. Знаешь, где он сидит?

Вопрос звучал бы, вероятно, двусмысленно, но только не в устах Солнцева. Не так давно Сева был свидетелем пикировки шефа с представителем некой фирмы из Нижнего Тагила: тот съехидничал, мол, «сидеть» не нужно совсем, мол, не «садитесь», а «присаживайтесь», и так далее. Солнцев с простецкой улыбкой тут же рассказал историю о знакомом человеке, чей прапрадедушка здесь, в Соловейске, сидел при царе Алексее Михайловиче Романове воеводой…

— Да. Арнольд Адольфович объяснил, как его найти.

Сева замялся. Формально добро было получено, но осталось ощущение, что встреча с Велеречевым Егорычем не приветствуется. Молодой специалист принялся оправдываться:

— Я на субботнике был, помните? Когда возвращались, Арнольд Адольфович рассказал про александриты, вот я и поинтересовался насчет философского камня. Он тоже, вроде как… драгоценный.

— Ну, и…

— Адольфович предложил поговорить у него в кабинете.

— Про меня спрашивал?

— Кажется… Хотя нет, он спросил, не у вас ли я работаю, и всё.

— Понятно.

Егорыч вздохнул, как человек, которому предстоит совершить что-то важное сию минуту. Глубоко и энергично. Словно тяжелоатлет перед выходом на помост.

— Давай. Сходи. Не упускай ничего, никаких нюансов. Чует мое сердце, что эта встреча может оказаться очень важной.

— В чем?

— Ох, Сева, не скажу. Знай мы все заранее, какой унылой бы стала наша жизнь… Заметь: мы даже книгу любимую перечитываем потому, что забыли какие-то моменты. Или, приобретя новый жизненный опыт, надеемся обнаружить там новые черты и грани. А твоя, Сева, какая книга любимая?

«Какая моя любимая книга?», — подумал Юрин. Ему внезапно захотелось изречь нечто необычное, значительное, такое, что осталось бы в веках, что-то типа «та, которую я когда-нибудь напишу». Чуть было не ляпнул глупость — вовремя спохватился. Стушевался и произнес тривиальное:

— «Мастер и Маргарита».

Шеф состроил кислую мину, но на словах одобрил:

— Хорошая книга. Перечитай на досуге. А пока ступай Сева, ты же в столовую собирался?

И верно, пора.

Институтская столовая работала два раза в день: с восьми до девяти, и с одиннадцати до двух. Сева случайно обнаружил, что тут можно завтракать. Вначале обрадовался, но вскоре разочаровался.

Во-первых, утреннее меню не отличалось разнообразием. Каша-хлеб-масло-какао/чай. Всё, больше ничего. Причем каша манная или овсяная. Любимой Севиной пшенной, увы, не делали.

Во-вторых, по утрам в столовой царила угнетающая атмосфера. Народу завтракало мало, и подпотолочные лампы, из экономии, включали только в одном месте зала. Остальная часть помещения оказывалась лишь чуть освещенной слабым утренним светом, проникающим сквозь запылённые тюлевые шторы, отчего создавалось ощущение, что находишься в склепе или, по меньшей мере, в морге. Сумрачные лица окружающих только усиливали чувство пребывания где-то «там». Утро — тяжелая, не радостная пора. А тут еще и особый контингент: не от хорошей жизни люди пришли завтракать в столовую. Исключения бывали. Но, как знать, может, лучше бы их не было?

Однажды утром Сева встретил там Солнцева, и с тех пор в институтской столовой не завтракал. От обиды. На самого себя, а не на шефа.

Получилось что, встретив Михаила Егоровича, Сева стал вести себя завсегдатаем. Как же, он тут почитай, целый месяц кормится, а Солнцев впервые появился. И Сева от чистого сердца принялся жаловаться: и свет здесь мрачноватый, и кашей пшенной давно не угощался, и…. И когда они с шефом сели за стол, начались волшебные превращения. Каша оказалась пшенной. В стакане не какао, а кофе с молоком. Свет… Да при чем тут свет?! Вся столовая незаметно трансформировалась в открытую веранду, залитую лучами нежаркого утреннего солнца, пропитанную ароматами соснового бора, наполненную звуками просыпающейся природы. Вокруг счастливые, улыбчивые лица.

Солнцев деловито терзал ножом и вилкой кровяной бифштекс.

— Михаил Егорыч, — наклонившись через стол, прошептал Сева, — что происходит?

— Ты о чем, Сева? Если про кофе и пшенную кашу, то это подарок от меня. Не стоит благодарить, такой пустяк, право… Мне неловко стало перед тобой: все наши (но только здесь, в этой столовой), могут самостоятельно менять еду, как кому нравится (за отдельную плату), а что касается остального… Это не мое. Прежде тебе казались окружающие люди угрюмыми? Так вот: все что ты сейчас видишь — реальность для одного из завтракающих. Знаешь ли, волшебником быть приятно, иногда.

С тех пор Сева, тыча вилкой в слипшиеся макароны, ощущал себя человеком второго сорта: знал, что в это же время сосед по столу наворачивает на вилку настоящие миланские спагетти. Потому и старался обедать, когда рядом как можно меньше институтских, без пятнадцати двенадцать.

Сейчас Всеволод рисковал угодить в самую гущу обедающих. Хорошо — шеф напомнил.

Чтобы не засиживаться, Сева не стал брать второе, обошелся «полным» вермишелевым супом и половиной стакана сметаны. Чайной ложки, как всегда, не нашлось, а есть сметану столовой — сущий моветон. Однако, делать нечего… «Вот пройду Посвящение, тогда…», — успокоил себя стажер.

Закончив с едой, Сева еще минут пятнадцать-двадцать прогуливался в институтском дворе, прикидывал: а не рановато ли идти к Велеречиву? Может он у себя в кабинете обедает. Если же лаборатория с восьми начинает, то на обед полагается уходить к одиннадцати… Он вдруг хихикнул: вспомнил как в сходной ситуации, когда его вызвал к себе Инхандек, а молодой спец все тянул, настраивался на разговор с высоким начальством, Егорыч так прокомментировал поведение Юрина:

— Ты, Сева, готовишься к визиту, как к первой брачной ночи, ха-ха.

Ну, шеф! Ну, насмешник!

«Сорок седьмую» Сева отыскал без труда.

Велеречев оказался свободен и радушно принял гостя. Угостил чаем, принялся излагать свои взгляды на природу философского камня. Его манера выражаться мало чем отличалась от речи шефа. Или это институтская атмосфера так шлифует сотрудников? Сева, как мог, старался соответствовать. Вел «умную» беседу, переспрашивал, комментировал. Велеречев высказал предположение, дескать, философский камень суть некая самозарождающаяся в живом теле субстанция, а Сева подумал: вдруг и в нем имеется такой камень? Вышло так, что он напросился на проверку собственного тела в изобретенном Арнольдовичем аппарате, да и заснул там.