Чтение онлайн

Но несмотря на рост закредитованности, жизнь в долг в неолиберальную эпоху всё еще считается делом постыдным. В интервью 1981 года Маргарет Тэтчер сказала: «Моя политика базируется не на какой-то экономической теории, а на простых принципах, на которых воспитывали меня и миллионы таких, как я: честная ежедневная работа за достойную оплату; жизнь по средствам; накопления на черный день; вовремя оплаченные счета; уважение к закону» [549] . Но всё меньше из этих упомянутых миллионов жили по средствам или откладывали на черный день; вместо этого они брали взаймы, чтобы остаться на плаву. В 1971 году Barclays Bank предлагал единственную в Великобритании кредитную карту, Barclaycard, и суммарная задолженность по ней составляла всего 32 миллиона фунтов стерлингов; к 2019 году на руках населения находились тысячи видов кредитных карт, а совокупная задолженность по ним превышала 72 миллиарда фунтов стерлингов. Если прибавить эту цифру к овердрафтам по текущим счетам и кредитам физическим лицам, общенациональный долг населения Великобритании составил в 2019 году 225 миллиардов фунтов стерлингов [550] . Вряд ли кто-либо в современной Великобритании живет по средствам — не только потому, что во времена постмодерна нам всегда требуется всё и сразу, но и потому, что зарплаты отстают от прожиточного минимума.

Долги — это средство контроля, утверждает Дэвид Гребер. Нет лучшего способа оправдать неравенство во взаимоотношениях власти и подчинения, «чем выразить их языком долга, <…> потому что это сразу создает впечатление, будто сама жертва делает что-то не так» [551] .

После Шока Никсона 1971 года пышным цветом расцвел рентный капитализм. Рантье, в отличие от традиционного производственного капиталиста, зарабатывают на владении существующими активами, а одними из самых прибыльных активов являются долговые. Следовательно, кредиторы заинтересованы в том, чтобы правительства, предприятия и граждане оставались по уши в долгах, чтобы получать от этого больше прибыли. Ставка на ренту более безопасна, чем ставка на прибыль, получаемую в традиционном капиталистическом производстве. Прибыль не гарантирована отчасти потому, что зависит от множества местных условий. Гораздо безопаснее инвестировать капитал в недвижимость в Нью-Йорке или Лондоне, покупая и продавая ее для получения огромной прибыли.

Кроме того, снижение налога на прибыль способствует росту доли рентного капитализма. В Великобритании, например, в конце 2020 года стандартный налог на прибыль корпораций составлял 20 %, а подоходный налог для тех, кто получает зарплату от 50 001 до 150 000 фунтов стерлингов в год, — 40 %. Если добавить к этому легкость вывода инвестиционной прибыли в налоговые убежища, где рантье могут увеличивать свое богатство, избегая налогов, становится очевидным, почему рентный капитализм процветает в последние полвека, даже если это означает, что правительства, корпорации и граждане страдают под гнетом огромных долгов.

Рентный капитализм, как и тот аморальный вирус, которым представляли капитализм в целом Болтански и Кьяпелло, тоже мутировал, чтобы процветать и в постмодернистскую, неолиберальную эпоху. Появление института прямых инвестиций в конце 1980-х годов и его бум в 1990-х годах и позже основывается на той же бизнес-модели — создания долга и получения рентной прибыли. Чтобы купить бизнес, фирмы прямых инвестиций вносят небольшие авансы наличными, а затем занимают под залог этой покупки большие суммы для ее оплаты, часто в сговоре с андеррайтерами, специализирующимися на мусорных бондах. Эта схема выкупа с использованием заемных средств называется LBO, leveraged buyout, или финансируемый выкуп. Но фокус в том, что вместо того, чтобы брать обязательства по полученному займу на себя, компании прямых инвестиций перекладывают их на купленную ими фирму. На практике это означает, что долг будут погашать ее пользователи или клиенты. Если покупаемой фирмой будет железнодорожная компания, этот долг вполне может быть погашен более высокими тарифами на проезд; если это футбольный клуб — за счет более высоких доходов от продажи билетов; если покупается недвижимость — за счет повышения арендной платы.

Схема финансируемого выкупа впервые была применена в 1982 году, когда группа инвесторов во главе с бывшим министром финансов США Уильямом Саймоном купила Gibson Greetings, третий в мире по величине бизнес по выпуску поздравительных открыток, вложив 1 миллион собственных средств и взяв заем на 79 миллионов долларов. Полтора года спустя они продали компанию за 290 миллионов долларов, причем доля Саймона составила 66 миллионов при вложенных 330 000 долларов. В 1989 году инвестиционная компания Kohlberg Kravis Roberts & Co. преуспела во враждебном поглощении по подобной схеме RJR Nabisco, образованной незадолго до этого слиянием кондитерской компании Nabisco Brands и табачного гиганта R. J. Reynolds Tobacco, что стало крупнейшим на тот момент финансируемым выкупом и оказалось возможным благодаря беспокойству общества об ущербе, наносимом их торговыми марками Oreos и Camels. Вскоре после закрытия сделки KKR начала распродавать активы для выплаты процентов, а также провела сокращение примерно 2600 рабочих мест и переложила часть долга на потребителей (крекеры Ritz, например, подорожали более чем на 30 %); а тем временем потерявшие свои посты топ-менеджеры Nabisco «дергали вытяжные кольца своих золотых парашютов», как написала Хоуп Лэмперт в своей книге Настоящая алчность: что в действительности происходило в сражении за RJR Nabisco [552] . Один только парашют генерального директора Ф. Росс Джонсона стоил 53 миллиона долларов. Однако важно то, что этот недружественный выкуп с использованием заемных средств стал эталонной моделью схемы по зарабатыванию денег при помощи чужих средств. «Выставленный на всеобщее обозрение на этом аукционе, RJR Nabisco стал огромной призмой, через которую множество обитателей Уолл-стрит разглядели свое будущее богатство», — писали Брайан Берроу и Джон Хельяр в книге Варвары у ворот: падение RJR Nabisco [553] .

С тех пор варвары давно миновали ворота, и их можно встретить в самых неожиданных местах. Даже государственные активы, созданные и финансируемые на средства налогоплательщиков, оказывались предметом LBO, что, как выразилась экономист Энн Петтифор, привлекло капиталистов к идее «паразитического выжимания» ренты из домов престарелых, железных дорог, служб здравоохранения, тюрем, а также коммунальных систем электро- и водоснабжения [554] .

Бурный рост этой формы капитализма был вызван неолиберализмом — Шоком Никсона, а затем либерализацией финансов в эпоху рейганомики и тэтчеризма и глобализацией рынков капитала — и способствовал наращиванию задолженности даже в таких богатых странах, как США и Великобритания. Неолиберальные правительства создавали условия для долгового закабаления собственных граждан, утверждает Энн Петтифор. «Начатые президентами Никсоном и Рейганом в США и Маргарет Тэтчер в Великобритании, а затем продолженные их преемниками — и реализуемые главами центральных банков — эти реформы умножили возможности финансовых рынков. Политики и руководители центральных банков отказались от своей роли хранителей и управляющих национальных финансов и передали важнейшие полномочия невидимой руке рынка и неконтролируемому финансовому сектору» [555] .

Хуже того, наибольшую прибыль получают кредиторы, которые ссужают деньги на рискованные спекулятивные предприятия, в то время как доходность инвестиций в производственный сектор, вероятно, будет ниже. Таким образом, либерализация финансовой системы приводит к ситуации, когда обладатели капиталов кровно заинтересованы в том, чтобы обременять людей долгами и увеличивать экономическую нестабильность. Самый большой доход для кредитора — от инвестиций в несчастья других.

Виртуальные деньги не являются новым изобретением. Новым, как утверждал Гребер, является политическая поддержка, которую виртуальные инвестиции получили после 1971 года. «Были созданы всеобъемлющие институты всемирного масштаба, которые можно считать аналогами божественных царей Древнего Востока или религиозных властей средневековой эпохи, однако они призваны не защищать должников, а отстаивать права кредиторов» [556] . Неолиберализация, как однажды утверждал Дэвид Харви, может рассматриваться либо как утопический проект реорганизации международного капитализма, либо как политический проект, направленный на восстановление власти экономических элит. Он утверждал, что верно второе, и в пользу его аргументации говорит анализ происходящего после 1971 года. Реакция Международного валютного фонда, а также Европейского центрального банка и Федеральной резервной системы на экономический кризис 2008 года заключалась в минимизации потерь банков, а не заемщиков. ФРС США, Банк Англии и Европейский центральный банк раздавали деньги банкам практически бесплатно. Затем банкам были предложены государственные облигации, по которым выплачивались гораздо более высокие процентные ставки, чем по выданным им кредитам. Фактически это означало, что население субсидировало банки, в то время как миллионы граждан страдали от безработицы, а предприятия подавали на банкротство. Левый американский писатель и экономист Бенджамин Кункель писал:

В то время как банки спасали государственными деньгами, многие налогоплательщики собирали последние крохи на ежемесячные платежи по непогашенным остаткам на кредитных картах в пределах льготного периода, допускали просрочки, им начислялись штрафные пени на овердрафт, и они быстро оказались в состоянии дефолта. Число таких дефолтов кратно увеличилось после мирового финансового кризиса 2008 года.

В Греции после 2008 года внешний долг достиг 177 % ВВП. Два года спустя, не сумев разместить больше ни одного выпуска государственных облигаций, страна обанкротилась. Грецию больше не путали с Германией. Правительство Греции обратилось за финансовой помощью к ЕС и Международному валютному фонду. После мучительных переговоров кредитные транши были привязаны к требованиям по жестким мерам экономии, включая повышение налогов, сокращение государственных расходов, заработных плат и пенсий. В 2013 году безработица достигла пика — 27,5 % в среднем по стране, однако среди молодежи (до 25 лет) она была еще выше — 58 % [558] .

В январе 2015 года экономист Янис Варуфакис согласился занять пост министра финансов Греции в правительстве, возглавляемом Коалицией радикальных левых групп под названием СИРИЗА, которая победила на выборах с программой отмены неолиберальных реформ пенсионного и социального обеспечения и пересмотра роли Греции в Европейском союзе. Варуфакису было поручено провести переговоры с кредиторами Греции. Это было, мягко говоря, интересным поручением. В 2011 году он написал книгу Глобальный Минотавр, анализ финансового кризиса 2008 года, в которой утверждал, что после 1971 года Америка превратилась в страну-дебитора [559] . Если Минотавру, критскому чудовищу из греческих мифов, для утоления голода ежегодно отправляли на съедение по семь юношей и семь девушек, то в Соединенные Штаты шли потоки капитала из стран с профицитом государственных бюджетов (в первую очередь из Китая). Эти потоки капитала превращались в спрос, который поддерживал функционирование мировой экономики.

Варуфакис назвал этот процесс Глобальным Механизмом Утилизации Излишков (global surplus recycling mechanism — GSRM). Но этот GSRM был неустойчив. Минотавр был убит в самом сердце лабиринта греческим героем Тесеем; глобальный минотавр уничтожил себя сам. После 2008 года способность Соединенных Штатов потреблять огромное количество импортных товаров уменьшилась, и инвестиции в Уолл-стрит стали гораздо менее привлекательной перспективой.

Назначение Варуфакиса было еще более интригующим из-за его отношения к Германии, главного банкроллера греческого долга. Германия руководит системой фиксированных обменных курсов ЕС, которая препятствует любым способом рециркуляции излишков в страны с дефицитом. Варуфакис утверждал, что Германия производит слишком много и слишком мало потребляет; таким образом, она создала стагнацию за пределами своих границ, чтобы гарантировать безопасность своих излишков. Греция стала жертвой еврозоны — системы, которая не была рассчитана на возможность банкротства и дефолта по своим долгам одной из входящих в нее стран. Но в 2010 году именно этим шантажировали Грецию, чтобы она согласилась на жесткие меры экономии.