Чтение онлайн

– Так ты пойдёшь за мной? – ласковый голос проникал в уши, но глушился не щадящим писком.

– Я ведь уже здесь, – не понимал я сути вопроса.

– Ты обещал мне, что защитишь меня, – произнесла София с разочарованием, – и что пошло не так?

Ветер внедрился под кожу, свет ярче ударял по глазам, руки Софии скользили по моей рубашке от плеч к спине попыткой в последний – и наверняка не в первый – раз стиснуть два тела воедино. Всё резко потухло с гудящим безмолвием, хотя чувство полного исчезновения не ощущалось: мысли так и проносились, вот только дыхание замедлилось. Всё потухло. И засветилось.

Приглушенный эхом звук выбил из вязкого сна. Будильник на телефоне ныл и ныл, вибрируя и ползая по столу, скуля прямо мне в ухо. Косые глаза искали причину резкого подъёма, голова трещала, и условия добавляли красок: спать возле холодного монитора ноутбука в окружении крошек на обеденном столе – не самая удачная идея. Я на ощупь скинул будильник и с прищуром оценил накопившиеся уведомления. Время тикало на восьми часах вечера. Не складывая связи с моим отёкшим положением, я пытался резко встать, сразу же приземлившись назад. Ноги покосило. Я в целом нечасто запоминаю сны, но когда на протяжении нескольких лет один и тот же повторяется без единой запинки – ты волей-неволей запоминаешь его. Одолев мумифицированное тело, я добрёл до балкона, по пути прихватив холодную кружку заваренного с утра кофе.

За окном морозилась зима, что в этом году решила выйти на сцену в срок, точь-в-точь в дату, а не как обычно в конце октября. Дым сигарет сплетался с непроницаемым на вид туманом. Затяжка вторая, и мне стало хуже от сочетания сигареты с кофеином в доле с непроснувшимся организмом. В таком скрученном состоянии я плёл уже назад в квартиру, что занятно ухудшило состояние из-за резкого тепла. Понятно ощущалась дофаминовая яма. Ноги были всё ещё ватные, вкладыши скрипели какой-то томный подкаст, неизвестный большинству, чему соответствовал счётчик просмотров, но я его особо не слушал, шаркая в ванную, чтобы ополоснуть лицо. Весь мой вид кричал о небрежности: убрав сальные русые волосы с помятого лица, чтобы они не щекотались на глазах, почесав недельную щетину, я задумал сбрить недоразумение. Жаль, что я уже несколько недель не выходил в магазин: улучшение сферы доставки погубило без того шаткую социализацию, а больше, чем необходимость забить желудок, меня особо ничего не волновало, поэтому все лезвия станков были забиты. Пройдя обратно в спальню, я застыл посередине рядом с раскладным диваном.

– Мне ведь нужно куда-то идти, – выстрелило в голове, хоть я об этом и не задумывался пару лет.

Каждый день я просто шёл, пытаясь не сближаться ни с кем по пути. Иногда доходил до абсурда и не брал листовки от промоутеров. Вся моя жизнь сейчас гласила: «Идти и идти, а куда дойду – меня не касается». И если уж случится такое, что я дойду до какого-то конечного пути, то не стоит задерживаться и стоит пойти обратно. Так дышать легче. Легче, но вот бесконечно вспоминается, когда такого не было. Ощущение, что это происходило не со мной, а копией, чью жизнь я почему-то помню. Просто пару лет стёрлись, и я, как будто начиная заново ходить, пытался вспомнить рефлексы, нащупывая тот самый нерв, сводящий от недавних сновидений, которые уже стирались из головы. Я не был уверен, что видел этот сон вообще, но помню, как в момент физически ощущал всё пространство вокруг, будто был единым целым с этим полем, лесом, деревней неподалёку. В голове будто мыши рыли норы. Мысли жадно, даже садистки, впивались в опухшие мозги, увеличивая боль головы до предела, из-за чего пришлось закинуться двумя таблетками от боли. Я уже думал отпроситься, сославшись на плохое самочувствие, но никого не волновала даже повышенная температура, ни то что психологические проблемы. Такая участь работника общественного питания, что своим стремлением работать в данной сфере кажется очаровательным безумцем.

Алгоритм простой, отчасти каждодневный: натянув штаны, накинув лёгкий пуховик, я домогался ключом замочную скважину и вышел в тамбур. Два щелчка и одёргивание двери. После нажать на красную кнопку и услышать треск подъезжающего лифта. Пройти сквозь режущий глаза смрад первого этажа, оттолкнуть с силой заиндевевший домофон и услышать трещащие ветви деревьев, которые не выдерживают последствий вчерашней метели с её сувенирами в виде белокурых париков. Многие машины оставались в таком же плену, но некоторые только становились на свои парковочные места, пробивая светом дымку, окутавшую улицу. Люди по привычной траектории возвращались в свои уютные коморки, в гробики метр на метр. Возвращались с рваными пакетами, что после будут использоваться как мусорные мешки. Содержимое пакетов чётко делилось по возрастам: если несёт человек лет за сорок, там точно самое необходимое, а если возраста от восемнадцати до тридцати, то, скорее всего, большинство содержимого – это побаловать себя, съев снеки под газированные напитки, и не исключено, что газировка окажется пенным.

Люди мчались мимо, осознавая друг друга безжизненной массовкой, не отделяя человека от фонарного столба, от окружающего фона, от свежих слепленных снеговиков. И, наверно, это не казалось чем-то плохим – такой уклад жизни. В чём отвращение быть фоном, текстурно сплетаясь с серыми фасадами жилых домов? Мне никогда не понять эти плевки своей уникальности через внешность при абсолютной полости внутри. Тем не менее осуждать кого-либо за их выбор вряд ли в моём праве: когда выбираешь аскетизм как осознанный шаг – хоть он и тянет тебя в бездну, – упускаешь многие тенденции общества. Но жалеть об этом, как мне кажется, не стоит: они все – поменяй ты поколение и время – складываются только в форму: поверхностную и плоскую. Закурив ещё одну, потому что после первой всегда идёт лучше, и пряча руки в карманах, чтобы сжать зажигалку в кулак, лишь бы она не подмёрзла по пути на автобусную остановку, мельтеша под капканом слоя снега, который скрывает гололёд, я всё ещё не мог до конца прийти в себя. Сон явно выбил меня из привычного ритма, зная – но надеясь на обратное, – что он снова придёт после рабочей смены. На этом этапе я уже не помнил, про что был сон, но ощущал это вязкое чувство тревоги от происходящего внутри.

Так всегда бывает ближе к Новому году на протяжении пяти лет. Точнее, уже шести. Кто бы мог поверить, что вот сейчас мне двадцать четыре. Когда календарь показал дату моего рождения, я заметно погрустнел, чего ранее не было, но объясниться перед самим собой никак не мог. Я предчувствовал какой-то подвох к этому возрасту. Оказалось, подвохом является та самая деревня. Если не лукавить, то раньше это тоже не приносило удовольствия: два года я считал это интересным совпадением, на третий и четвёртый это настораживало, на пятый раздражало, а вот сейчас, на данном отрезке, я ощущал какой-то посыл, разгадать который не был в состоянии. Ностальгия часто посещала меня, когда настоящее – мрак из дня сурка, а будущее не сулит проблесками, но мне казалось, что я скучаю по безмятежным временам детства, где главная трагедия – это не купленная от капризов очередной машинки. По временам, когда ты не владел своей жизнью должным образом – и слава богу, – а не по какому-то абстрактному образованию, которое кажется неестественным. И из-за раздумий я потерял равновесие, поскользнувшись на скрытой под снегом ловушке, когда оставалось пару метров до остановки. Из-за моей несобранности перед носом проскользнула только-только уехавшая маршрутка. А если она уехала, то ждать следующую придётся не меньше двадцати минут на обжигающем морозе, который, согласно прогнозам погоды, опустится до минус тридцати. В ожидании я точно получу обморожение ног из-за летних кроссовок.

С моей стороны ни души, пока с другой толпами вываливались люди, разбредаясь по сторонам, как тараканы при свете. Вряд ли вспомню момент, когда стал жить «совой»: сначала оправдывал большей активностью ночью, искал специальные вакансии, а потом всё закрутилось до такой степени, что я отдыхаю один день в неделю, работая по двенадцать часов в забегаловке, готовя сброду пьяниц и бомжей по бургеру и продавая пиво с дикой наценкой. Не сказал бы, что это абсолютный электорат ночью: заходят и такие же обречённые «совы». Как только мы пересекаемся впалыми, усталыми глазами, узнавая в друг друге братьев по несчастью, – только кивает, и я могу промолчать, не проговаривая скрипт. Я просто выполняю свою работу, они просто едят. К счастью, в большинстве всем – от администратора до владельца – плевать на ночную смену, поэтому никто не следит за подобающим поведением и «лицом» кафе, а задач у меня намного меньше, так что особо устать я не успеваю. Даже занимаюсь важными для себя делами. Такая зона комфорта без каких-либо подвижек.

Периодически заходят и мои любимчики: бомж Валера с косоглазием – вы явно не отличите его от обычного прохожего, ему действительно искренне веришь, что «жизнь так сложилась»; Михаил, который заказывает картофельные дольки внутрь чизбургера; дед, имя которого я так и не узнал, но который явный фанат колы в самом большом объёме, но только в ночь с четверга по пятницу; очень нежный в душе и грозный на вид Альберт, что выбирает одно и тоже, и каждый раз, как в первый, расспрашивает про каждое составляющее французского бургера в черничном джеме, и, конечно же, любимая Вероника Степановна, что еженощно после заказа подходит ко мне с волосом, скрюченным, чёрного цвета, и претензией вернуть деньги, при том, что на моей голове русые прямые волосы. Конечно, впервые я огнём пытался спорить с ней, показывая пальцем на её собственную голову, чётко уверенный, что это она подкладывает его, но после нескольких таких происшествий расплывался в неестественной для себя улыбке, снимал перед ней фирменную кепку и убеждал её, что денег ей никто не вернёт.

К утру я промываю полы, заодно бужу уснувших одиночек, которых точно хватились дома. Правда, однажды был случай, когда тучная жена пришла к своему пьяному мужу, будя его ласкающими ударами веника по спине, проклиная его всеми заразами, которые специально вычитала в энциклопедии; прогоняю бездомных, что «зашли на пять минут погреться»; в конце прочищаю фритюр и наготове ожидаю сменщика с сигаретой во рту и стаканчиком американо. Как только он приходит, мы здороваемся и сразу же прощаемся, и я, снова будучи перевёртышем в этом мире стабильного восьмичасового с пятью рабочими и двумя выходными, возвращаюсь к пустой остановке, только уже с противоположной стороны, а потом наблюдаю, как с парковочных мест выезжают автомобили у моего дома. В таком ритме я иду задом наперёд, физически невозможным плыву против течения, не прикладывая к этому никаких усилий. Это, наверно, отделяет меня от других не видом, а делом, как я уже говорил.

Простуженные кашли отбиваются от стен. Я снимаю вкладыши, закуриваю очередную сигарету у подъезда и смотрю на небо, что запоздало голубеет. Тишина немного поглощает мой взгляд: замыленная периферия, дымка спереди. Последний горелый выдох с характерным звуком, который напоминает беззубого, пытающегося свистеть, и тем самым отпугивает птиц неподалёку. Топотом спихивая захваченный кроссовками снег по пути до подъезда, я захожу под козырёк, по которому барабанит неожиданно соскользнувшие с крыши ледышки. Чуть одёргиваясь, живот скручивает, напоминая о гастрите, что уже превратился в язву, но гадать я не намереваюсь, как и проходить обследования – будь, что будет. Потупившись пару секунд, сдержав скулёж, я вхожу в родные стены моей обаятельной бытовухи, что примет в свои огромные мозолистые лапы моё тело, не помнившее, когда получало здоровый сон.