Всего один век. Хроника моей жизни
Шрифт:
Надо сказать, что не один Сачук собирался на родину. Сам глава советской общины в Аргентине — а это было более 200 тысяч человек — Павел Петрович Шостаковский упаковывал чемоданы, собираясь в самом скором времени отбыть из Аргентины в Советский Союз вместе с десятками русских и украинцев, когда-то тоже осевших в этих землях.
Высокий худощавый старец с белой бородой а ля Лев Толстой, дворянин и петербургский меценат, бывший военный атташе России в Италии, Шостаковский после революции 1917 года с женой и крошкой дочерью Людмилой бежал по льду Финского залива из Петербурга в Финляндию. Позже он жил с семьей в Англии, Чили и надолго поселился в Аргентине. Его семья к этому времени была прекрасно устроена в Буэнос-Айресе. Старший внук Павел работал инженером, младший внук Сергей учился в консерватории. Но Павел Петрович был одержим желанием вернуться в Россию, вернуться во что бы то ни стало и умереть дома.
Такие настроения влиятельного в иммигрантских кругах человека играли на руку советской пропаганде. Шостаковские были желанными гостями в Советском посольстве. Людмила Павловна, сорокалетняя дочь Павла Петровича, преподавала в торгпредстве английский язык. Я брала у нее уроки, и мы подружились.
Ни во время, ни после уроков у меня язык не поворачивался рассказать этой милой деликатной женщине об истинном положении дел в послевоенной России 50-го года — о возобновившихся репрессиях («дело врачей» и т. п.), о примитивном быте и всеобщем участии в грандиозном спектакле (как говорил мой отец — «в балагане») под названием «Мы строим коммунизм».
Чувствовала я себя прегадко, но утешалась тем, что все равно не в моих слабых силах отговорить Шостаковских от возвращения и что я не вправе убить их большую мечту.
Шостаковские попадут в страну обетованную через пять лет, в 55-м году. Как их там встретили, об этом ниже.
Таким образом, жизненные обстоятельства сделали нас с Игнатием Фомичом Сачуком единомышленниками на патриотической основе, а затем и соучастниками в крамольном деле.
Речь идет о нашей с мамой тайной корреспонденции.
Ежедневно с восьми часов утра до пяти вечера я сидела на своем служебном месте за столом, в холле второго этажа, недалеко от дверей в кабинет Жукова. Сачук каждое утро приносил мне газеты и деловые письма для торгпредства. Но иногда дверь в мои апартаменты приоткрывалась во внеурочное время, и в щель просовывалась большая седая голова с седыми усами, потом в дверь осторожно протискивалась вся его тяжеловесная фигура и, поглядывая с опаской на кабинет Жукова, Игнатий Фомич на цыпочках подбирался к моему столу. Как великую драгоценность он тихо опускал передо мной белый конвертик, пришедший для меня на адрес торгпредства.
Для меня мамины письма были действительно драгоценностью, но, как это мог чувствовать старик Сачук, мне было непонятно. Я ведь всего-навсего просила его оставлять у себя письма на мое имя, чтобы мне потом забирать их лично, только лично. Он же предпочитал передавать их мне сам, из рук в руки, презирая известный риск. А судя по его осторожным действиям, он понимал, что рискует, даже может лишиться работы: в обязанности портеро советского заграничного учреждения никак не входило служить связным между внешним миром и сотрудниками.
Мне начинало казаться, что Игнатию Фомичу доставляет удовольствие лишний раз самому прикоснуться, подержать в собственных руках нечто другое, чем казенные журналы, нечто домашнее, пришедшее оттуда, где находится и его дом. При этом у него хватало такта, чтобы не спрашивать у меня о причинах моей странной просьбы, и ума, чтобы не видеть определенной недозволенности наших действий. А может быть, он инстинктивно и не желал узнать про свою родину чего-то такого, чего не желал знать.
Во всяком случае, он видел, что доставляет мне счастливую минуту. Так Игнатий Фомич Сачук, чужой заморский старик, стал моим добровольным сообщником и самым мне близким человеком в стане моих соотечественников.
Между тем наступил 51-й год. Наша с мамой письменная связь пока беспрепятственно продолжалась. Мы черпали друг у друга и давали одна другой духовную силу. Нам не надо было философствовать и вести умные беседы на отвлеченные темы. Чем проще и душевнее были слова и чем зримее бытовые мелочи в наших немудреных посланиях, тем больше сокращалось разделявшее нас расстояние в 13 тысяч километров, и мы продолжали жить нашей общей жизнью.
Прошло восемь месяцев моего пребывания в Буэнос-Айресе. Я посылаю в Москву свое 19-е письмо, отрывки из которого следуют ниже.
3 января. 1951
Мой дорогой родненький мамулёчек!
С наступившим Новым годом! Сегодня у меня большая радость: получила твое письмо от 17 декабря и телеграммы ко дню рождения и Новому году. Рождение свое я не отмечала — настроение было ни грустное, ни веселое, так, среднее. Мысленно была дома и как-то выделять этот день здесь совсем не хотелось. На Новый год, 31-го, в 6 часов вечера по здешнему времени, когда у вас было 12 — выпили шампанского за москвичей, и я мысленно выпила за тебя и твое здоровье в этом году. И он быстро пройдет. А ведь, подумай, одна треть уже прошла!. Здесь продавали елки — один смех — из птичьих перьев, окрашенных в зеленый цвет… Елочные игрушки такие же, как у нас. Но очень чудно встречать Н. год летом; странно, что дома — зима…
Погода здесь сейчас жарковатая, 24 декабря ездили купаться на Ла-Плату. Был отлив (здесь близко океан), и идешь-идешь по песку, а вода все не выше живота — как раз для меня. Вода почти шоколадного цвета от взвеси, — мелкого песка с илом, который несет река. В общем, купались часа полтора. Под ветерком-то было прохладно, а шкурка все же у меня слезла, но в меру.
Шоколад здесь дешевый, хотя не такой вкусный, как наш, — наверно не добавляют ванили. У меня плитка шоколада валялась месяца два. А ты ешь побольше сахара, это надо для сердца…
Отцу и тете Марусе передай от меня привет и поцелуй. У Жоры Артёмова, если не ошибаюсь, 8-го января день рождения, — так и быть, поздравь от моего имени.
Привет всем нашим друзьям! По вечерам не скучай, слушай радио, читай. Ну вот, моя любименькая, пока и все.
Крепко, крепко целую,
твоя любящая
маленькая большая дочка М.
На это мое письмо мама ответила таким своим под номером 22.
Москва 28.1.51
Дорогая и любимая моя дочурочка, опять пишу тебе в воскресение, т. к. для меня это самый удобный день недели.
Сейчас меня очень обрадовал звонок от Шурочки (Пирожковой. — М.Б.). Она сообщила, что все, что я тебе передала, уже 22-го уехало к тебе. Я ужасно обрадовалась, что ты получишь мои письма, учебник и ноты — полонез Огинского…Подумай, сейчас играют этот полонез по радио, как раз тогда, когда я пишу тебе. Вот совпадение! Слушаю и невольно думаю, как ты сама будешь его играть (на пианино в торгпредстве. — М.Б.)…
Твое письмо от 3.1.51 доставило мне колоссальное удовольствие и радость. Валерик (сынишка Харитонова на фото. — М.Б.) — чудесный мальчуган, и ты поцелуй его от меня в обе щечки.
Я рада, что со здоровьем у тебя все в порядке, но ты не переутомляй себя уроками английского, ведь это не обязательно. Лучше больше отдыхай после работы. Прошу тебя, береги себя всегда и везде. Твое здоровье и счастье — это моя жизнь. На реке (Ла-Плате. — М.Б.) не будь долго в воде. Этого тебе совсем не следует делать, особенно если вода прохладная; и далеко от берега не отходи, а то вдруг обрыв, а ты плавать не умеешь, ладно? Купайся, но не перекупывайся!
Чувствую я себя хорошо, вполне здорова… Морозы сейчас такие же, как в прошлом году, — 27°, но дома у нас очень тепло. Жизнь течет тихо и мирно, все заняты своим делом.
Время идет быстро, просто летит. Я этому очень рада. Я никуда не хожу, нигде не бываю, все больше на работе и дома. Много читаю.
Не скучай и не беспокойся обо мне, будь умница, как и я. Время быстро пройдет, и опять будем вместе жить да поживать.
Жоре я передала твое поздравление через Милушу. Он, как Милуша говорит, тоже вспомнил тебя 20-го декабря и сказал: «А Маргарите можно телеграмму послать», — но, очевидно, все же не решился…
О тебе думаю всегда и, конечно, очень соскучилась по моему любимому (.следует мое прозвище. — М.Б.), но терпеливо жду и буду ждать окончания срока командировки. Только будь здорова, бодра и весела. Целую крепко, крепко мою любименькую,
твоя мама
Так мы и переписывались, обмениваясь безыскусными, но такими нужными приветами, пожеланиями и предостережениями. О Сергееве почему-то совсем не думалось и не вспоминалось.
А потом случилось вот что.
Подошел февраль 51-го года. Аргентинское лето шло на убыль. Деревья магнолии настежь распахнули свои большие белые цветы, разносившие сладковатый аромат.
Одним поздним вечером я возвращалась с симпатягой Виталием Харитоновым из посольства с одного из очередных собраний. Был поздний жаркий вечер. Мы шли вверх по пустынной улице Пуэйрредон мимо серо-мраморной стены кладбища Реколета. На небе красовалась полная луна, слепой лунный лик, на котором в Аргентине нет знакомых темных глазниц, — просто круглый оранжевый диск.
Летняя жара действовала умиротворяюще, хотелось чему-нибудь порадоваться. Я нарушила молчание словами: «А как там дела у Сачука? Скоро получит документы?» Мне было известно, что Харитонов имеет прямое отношение к выдаче советских паспортов аргентинцам для возвращения.
«Документы? Сачуку?» — Виталий растянул рот в обычной благожелательной улыбке, повернул ко мне голову и доверительно проговорил: «А зачем такую рухлядь в Союз тащить? Мы его заявление давно в корзину выкинули».
Безликая аргентинская луна равнодушно сияла на темном южном небе. Или просто закрыла глаза?