Чтение онлайн

Моими спутниками на сей раз были, к счастью, один робкий посольский чиновник и его жена. Мы были предупреждены, что в порту Генуи нас будет встречать сотрудник Советского посольства в Италии. Да только как узнать этого самого сотрудника в густой толпе встречающих на причале? Я пыталась углядеть его в массе задранных кверху лиц, как когда-то в детстве отыскивала на книжных картинках Мурзилку среди людского столпотворения. Ну, конечно, вот же он! Наверное, к 50-м годам прошлого века уже сформировался особый тип землян — «гомо советикус», потому что я без особых усилий выделила в толпе единственно верное советское лицо, по каким-то пока только нам видимым признакам.

В Риме пришлось задержаться почти на две недели, чтобы оформить документы для проезда через разные зоны, контролируемые американскими союзниками. Теперь-то, весной 51-го года, я смогла не спеша и без опаски осмотреть Ватиканский музей, Собор Святого Петра, Сикстинскую капеллу.

Домой из Рима ехали поездом через Венецию. Потом — Австрия, Польша. На первом же польском перроне я увидела приметы родного славянского быта. Две толстые бабы в надвинутых на глаза мохнатых платках подметали снег большими березовыми вениками на палках.

Вот и дома! Радость — необъятная, с души скатился невидимый груз. Как ни странно, мое внезапное возвращение меня саму не удивило и не встревожило. Да, я играла там не совсем по правилам, но по-другому не могла. А дома никто не арестован, мама жива-здорова, и это — главное.

Путешествие за океан, вопреки всему, удалось и свою роль сыграло. Аргентина через девять утробных месяцев вернула меня в нашу жизнь немало изменившейся — и внешне, и внутренне. Удалось утолить давнюю острую жажду — взглянуть на иной мир, набраться опыта, новых знаний и идей; соприкоснуться наконец со счастливым — в этом я была уверена — душевным переживанием.

Но я никак не могла себе тогда представить, что этот вояж положит начало новому витку всей моей жизни, станет — иначе не скажешь — тектоническим сдвигом в моей судьбе.

В Москве, к моему удивлению, меня никто никуда не вызывал и обвинений не предъявлял. Не только в Воркуту не сослали, но даже взыскания не наложили. Тем не менее, я по собственной инициативе отправилась в отдел кадров министерства, чтобы забрать свои документы и распрощаться с Внешторгом. Я была абсолютно уверена, что спецорганам были известны мои правонарушения, а потому здесь хода мне заведомо не будет. В лучшем случае мне могли предложить должность юрисконсульта где-нибудь в конторе Техноэкспорта или Плодоимпорта, или в каком-нибудь арбитраже.

Ко всему прочему, поработав в МВТ и в торгпредстве, я укрепилась во мнении, что чиновничья служба «от и до» мне противопоказана. Цель в определенной мере оправдала средства, и теперь я без страха и сожаления, но, понятно, с озабоченностью, старалась определить свою новую стезю.

Шурочке Пирожковой я на всякий случай честно (хотя ей, наверное, и так все было известно) поведала о своей крамольной переписке с родиной. Она меня ни в чем не упрекала, ничего не предлагала и ни от чего не отговаривала. Мы расстались, как и были, почти друзьями.

Итак, моя министерская карьера завершилась к лету 51-го года. В моей трудовой книжке появилась запись: «Освобождена в связи с переходом на учебу». Мысль об «учебе», вначале послужившая предлогом для такой красивой записи, вскоре стала казаться вполне реальной перспективой, а еще через месяц обернулась определенной, хотя и несколько авантюрной идеей: надо поступить в аспирантуру. Но не своего, юридического факультета, а филологического факультета какого-нибудь гуманитарного вуза. Именно в аспирантуру, а не на первый курс. Основания для такого решения были. В Аргентине я собрала интересный, по тем временам уникальный материал по языковым особенностям стран южного конуса Латинской Америки: Аргентины с Уругваем и отчасти Чили. Однако, согласно диплому, я — «юрист по внешней торговле», а, как говорится, не в свои сани не садись.

Тем не менее я отважно сочиняю реферат с описанием известных мне особенностей — грамматических, фонетических и смысловых — испанского языка Аргентины и иду с этими своими наблюдениями и умозаключениями прямехонько в Московский государственный университет имени Ломоносова. Других нужных адресов я просто не знала, а про романо-германское отделение филфака МГУ от кого-то слышала.

Кафедрой романских языков заведовал доктор филологических наук Будагов Рубен Александрович — профессор с лицом армянского апостола и с изысканными манерами и подчеркнуто правильной речью русского интеллигента.

Мой первый шаг был удачен.

Ученому филологу Будагову понравилась предложенная мной свежая научная тема, которую у него на кафедре никто не разрабатывал, тем более — на полевом практическом материале. Интеллигенту Будагову, как мне показалось, импонировала и сама абитуриентка, явившаяся в ареоле тайны заповедных заморских земель. Он принял мой реферат и предложил мне в предстоящий 51/52 учебный год прослушать курс лекций по некоторым лингвистическим дисциплинам на пятом курсе филфака. О моем юридическом дипломе ему и не вспомнилось, зато он со вниманием отнесся к рекомендации, которую мне дал старый филолог-испанист Федор Викторович Кельин.

Не в ту пору, а лишь много лет спустя я задалась вопросом: почему с той же рекомендацией профессора Кельина, который к тому же, был известным поэтом-переводчиком с испанского, и со сделанным мною подстрочником (и рядом стихотворных строф) «Мартина Фьерро» я не подалась в Литературный институт, а ринулась в языкознание? Ведь литература Латинской Америки была у нас в середине ХХ века так же мало известна и изучена, как и национальные варианты ее испанского языка. И я избавила бы себя от головоломного преодоления точных лингвистических наук, таких, например, как история романских языков (испанского, итальянского, французского, португальского, румынского, провансальского…) до наших дней. Сколько пришлось рисовать огромных бумажных полотнищ, чтобы зрительно запомнить, какое развитие прошли, скажем, вокализм и или морфология каждого (каждого!) из этих языков за последнее тысячелетие, от латыни до современности. Наверно, литературоведение мне не представлялось в полном смысле наукой, способной дать звание кандидата или доктора филологических наук.

Жребий был брошен, выбор сделан.

Во время годичной подготовки к вступительным экзаменам в аспирантуру МГУ мне, дабы не числиться «тунеядцем» и не портить трудовой книжки, пришлось поработать преподавателем на кафедре немецкого языка своего родного института.

Осенью 52-го года из поступавших в аспирантуру филфака трех человек были приняты двое, в том числе и я. Вскоре была утверждена тема диссертации: «Семантические (т. е. смысловые) новообразования испанского языка Аргентины». Научный руководитель — профессор Будагов.