Чтение онлайн

В узких и тесных клетушках флигелей, где когда-то находились конюшни и дворня, поселили два журнала: «Иностранную литературу» и «Дружбу народов». Там же, в левом флигеле, помещалась и Иностранная комиссия СП, референты которой принимали зарубежных писателей и сопровождали советских литераторов в закордонные командировки, подчиняясь кадровикам СП.

Первый главный редактор «Иностранной литературы» — Александр Борисович Чаковский лишь внешне походил на мартышку в очках. Он был именно тем человеком, который в середине 50-х годов мог дать повод к существованию, удержать на плаву и сделать популярным и многотиражным такое деликатное издание, как «Иностранная литература». Журнал грозил стать свалкой сочинений писателей из братских соцстран, но, благодаря Чаковскому, не стал. Здесь сразу же были впервые в СССР опубликованы такие прозаики, как Ремарк, Хемингуэй, Астуриас и другие известные сопланетяне.

Чаковский мог позволить себе подобный кураж: он был вхож в кулуары Центрального комитета и знал, куда ветер дует. Но еще надо было и хотеть себе такое позволить. А он хотел и потому обратился в редактора-эквилибриста, который поддерживал равновесие интересов читателей и власть предержащих, хотя и не подвергая себя особому риску. В ту пору, например, широко известный в мире Борхес не мог попасть на страницы журнала, хотя и написал несколько антиперонистских, по сути своей антидиктаторских новелл, в том числе рассказ «Монстр». Я поделилась своими соображениями с Чаковским, но главный редактор дал понять, где проходит граница разумного для сотрудников его журнала: «Борхес, да, он против диктаторов-каудильо, но он — антисоветчик». Мне подумалось: «А велика ли разница?», но инструкция была принята к сведению.

Тем не менее в команде Чаковского были не просто профессионалы-литературоведы, а литературоведы-вольнодумцы, во что бы то ни стало желавшие опубликовать в журнале лучшие художественные произведения того времени. Иногда, под соусом «антиимпериалистичности темы» или «прогрессивности автора» это удавалось таким маститым членам редколлегии, как дородный «мистер Пиквик», Николай Николаевич Вильям-Вильмонт, златоуст Николай Борисович Томашевский, специалистыдиссиденты (уехавшие в 88 году в Германию) Раиса Орлова и Лев Копелев и другие.

Заместителем главного редактора был опасливый, но бесхитростный Савва Артемыч, точнее, Савелий Артемьевич Дангулов, бывший разведчик, а ныне писатель-любитель, добродушный кавказец с удивленными черными глазками, словно он не переставал удивляться литературным шедеврам, то и дело ему открывавшимся.

Сотрудники журнала работали по принципу «знай, чего нельзя, и делай, чтобы можно». Кроме того, чтобы протащить в журнал стоящий материал, надо было профессионально и политически гибко отредактировать литературный перевод. Это негласное требование помогало редакторам подбирать слова, смягчавшие настораживающий смысл произведения, могущий показаться Главлиту опасным. Материалы шли в журнал косяком, редакторы не справлялись. Поэтому вскоре все референты были объявлены редакторами и включены в отделы критики, публицистики, художественной литературы и информации. Мне снова предстояло осиливать новую профессию.

В редакторском деле я была полным профаном, но кое-что уже успела опубликовать (две статьи о Мартине Фьерро) и кое-что написать (диссертацию), и потому оказалась в отделе публицистики под началом Прожогина. Николай Павлович Прожогин — вылитый Молотов: курносый, в очках, с неменьшими амбициями, но ростом повыше, — был младше меня года на два. Он окончил МГИМО и засиживаться в журнале завотделом публицистики явно не намеревался, открыто флиртуя с газетой «Правда». Не прошло и нескольких лет, как Прожогин отправился спецкором «Правды» в Марокко, а затем в Италию. Пока же, строя из себя закоренелого журналиста, муштровал своих новоявленных редакторов, меня и Словесного. «Пвохо, — слегка картавя, говорил он, разглядывая наши первые редакторские работы. — Пвохо».

Моим соседом по столу у окна оказался Алексей Николаевич Словесный, окончивший арабское отделение Института востоковедения. «Алешка», как за глаза называли этого степенного юнца с вечной сигаретой во рту, был славный малый с хорошим литературным вкусом, но с явно восточной флегмой. Он, в противоположность Прожогину, никуда и никогда не спешил, «Иностранке» изменять не собирался и, оседлав ее, потихоньку ехал на ней вперед и только вперед. Со временем Словесный сделался ответственным секретарем журнала, позже — заместителем главного редактора, а к своим шестидесяти годам стал вальяжным и лысым главным редактором, потеряв былую стройность, миловидность и пышные волосы, но получив в награду за верность черную «Волгу» и бывший кабинет Чаковского.

Нередко в отдел публицистики заходил поболтать завотделом критики мудрый долгоносый Павел Максимович Топер. Умелый литературовед, он ухитрялся проводить через редколлегию и публиковать острые, огнеопасные статьи. Одним из наших любимых занятий — в отсутствие Прожогина — было сочинение друг на друга и на остальных сотрудников своего рода незатейливых эпиграмм, в которые следовало вклинить узнаваемые фамилии.

Атмосфера в журнале в первые годы существования «Иностранки» была удивительно легкой и вдохновляющей. Все мы жили в духовном уюте и работали с искренним азартом. Чаковский был не прост, довольно своенравен, любил незлобно поорать, но быстро приходил в себя и не стеснялся признаться в своей неправоте. Однажды я, временно исполняя обязанности ответственного секретаря, допустила какой-то промах. Он на меня мимоходом накричал, я пустила слезу и тотчас была вызвана к нему в кабинет, где «Чак» быстро и даже смущенно заговорил: «А вы на меня кричите! Я кричу, а вы на меня, на меня кричите!»

Интереснее и увлекательнее всего было общение с такими авторами журнала, как, например, известный и неистощимый рассказчик Ираклий Андронников или создатель кукольного театра Сергей Образцов, охотно вспоминавший эпизоды из своей актерской жизни, особенно о том, как из тенора-певца он превратился в кукольника.

Интересны были и встречи с зарубежными писателями, особенно частые с сочинителями из соцстран.

Рядом с нашим домом-усадьбой находился (и находится) на Поварской, 50 дом, тоже интересный своей историей и своим последующим предназначением. В этом старинном особняке, где некогда собирались московские масоны, разместился Центральный Дом литераторов (ЦДЛ) со своей библиотекой и рестораном. В ресторане обедали сотрудники журналов и служб СП, а также принадлежавшие к высшей писательской гильдии члены Союза писателей СССР. Мы, сотрудники, довольствовались обедами из дежурных блюд, а творцы советской литературы подкреплялись каждый на свой лад и по своим средствам.

В уютном, обитом деревянными панелями «дубовом зале» ресторана можно было часто видеть прозаика Олешу, который «обедал» рюмкой водки с одной шоколадной конфеткой, или поэта Светлова, которому вообще хватало лишь стопки русского напитка. А вот поэтическая пара — розовощекая прелестная Белла Ахмадулина и юный «Буратино» Евгений Евтушенко — каждодневно праздновали свою молодую влюбленность, щедро заливая порционные блюда хорошими грузинскими винами.

Мы ходили из «Иностранки» в ресторан обедать в положенный часовой перерыв. Летом я обычно брала окрошку, блинчики или оладьи, а зимой — борщ и котлеты. Такой обед обходился рублей в пятнадцать — двадцать. О том, чтобы отведать шашлык или осетрину, нечего было и помышлять. Разве что по какому-нибудь чрезвычайному поводу.

Однажды в редакцию мне позвонил незнакомый мужчина. Приятный голос с легким интеллигентским акцентом. Передал привет от проживающих в Минске Шостаковских. Тех самых Шостаковских, которые так стремились приехать из Аргентины на родину и вот приехали.

В Москву им въезд запретили и предоставили жилплощадь в Минске. Но до того, как получить там квартиру, они с полгода маялись в гостинице. В голодном и разбитом послевоенном Минске семью добросовестно обворовали. Людмила Павловна, дочь старика Шостаковского, лишилась аргентинской шубки и других вещей, а с ее младшего сына, музыканта Сергея (в будущем директора Минского Оперного театра Сергея Адольфовича Кортеса), сняли часы; чемоданы затерялись на таможне. Хорошо, что не украли привезенный рояль.