Чтение онлайн

В лифте я успела сказать Кортасару, что была в Аргентине и люблю аргентинскую литературу, а когда мы вышли на этаже зала заседаний, он дал мне тонкую книжицу, на которой написал свое имя и парижский адрес с просьбой написать о ее судьбе в России: «Кортасар, 9, Плас дю Женераль Боре, Парис, XV».

Это и был его великолепный рассказ «Преследователь», который упрочил славу Кортасара как рассказчика за рубежом, а у нас, по сути, дела открыл его читателям после того, как был опубликован в № 1 «Иностранки» за 71-й год. До этой вещи были на русском языке где-то опубликованы один или два его ранних рассказа, но в России Кортасара «раскусили» именно после публикации этой его вещи. Писатель был бы доволен судьбой своего «Преследователя» и многих других своих новелл, которые много лет подряд издавались и переиздавались в сериях «Классики ХХ века». Сообщить ему об этом не удалось: он уехал из Парижа, а в начале 80-х умер.

Большой рассказ «Преследователь» посвящен популярному в свое время джазмену Чарли Паркеру, послужившему прообразом героя — талантливого темнокожего саксофониста, который не в музыке, а через посредство музыки пытается найти смысл жизни.

Кортасар сам был влюблен в джаз. По свидетельству его парижских друзей, он на долгие часы запирался в комнате и, импровизируя на саксофоне, тоже искал неуловимую свободу духа и старался разглядеть в жизни то, чего не дано увидеть нам. Эта же тема отражена в его психологичных полуфантастичных новеллах «Слюни дьявола» и «Менады», которые позже я тоже перевела на русский язык.

Надо сказать, что проза Хулио Кортасара очень музыкальна. На Гаванском конгрессе мне удалось записать несколько фраз, раскрывающих секреты его творчества, например: «Я чувствую, что смысл рассказа, его воздействие на читателей достигается теми же самыми средствами, которые наделяют силой и поэзию, и джазовую музыку. Это — внутреннее напряжение, ритм, пульсация». Не зря критика называет его прозу не только «праздником интеллекта», но и «праздником слова».

После перевода произведений Астуриаса я почувствовала особый вкус к подчеркнуто музыкальной прозе, если не к верлибру, и попыталась найти нечто подобное у Кортасара, поскольку он — автор ряда стихотворений. Я долго искала и нашла. Это оказалась его оригинальная драматическая поэма (или поэтическая драма) «Цари». Она каким-то образом оставалась вне поля зрения переводчиков, но стоит того, чтобы сказать о ней несколько слов.

Драма написана в 1949 году, когда молодой аргентинец Кортасар был что называется диссидентом и, как мог, протестовал против авторитарного правления президента Хуана Доминго Перона. Поэтому в драме «Цари», написанной на древнегреческий сюжет о человеке-быке Минотавре, автор создал свой, неожиданно новый образ мифологического Минотавра, — сделал его главным положительным героем и противопоставил тиранам Миносу и Тезею.

Для небольшой иллюстрации музыкального стиля этой драмы, передающего ритмику древнего мифа, приведу фрагмент (в своем переводе) из той сцены, где Ариадна, дочь царя Миноса, только что проводила в подземный лабиринт своего жениха, Тезея, дав ему в руки путеводную нить, чтобы он нашел и убил мятежного Минотавра. Но, вопреки всему, Ариадна любит Минотавра, этого человека-быка и к тому же сына ее родной матери Пасифаи.

Пока Тезей добирается по лабиринту до цели, Ариадна, держа в руках разматывающийся клубок, вслух думает о Минотавре и о своей запретной любви:

Таких явных стилизаций под древние сказания у автора больше нет. Но и здесь, и во всех своих полуфантастичных произведениях Кортасар современен по мироощущению и музыкален по слогу.

Мне выпала большая удача познакомиться и лично, и творчески с этим замечательным писателем.

Брежневское десятилетие 1970-х годов в Советском Союзе все больше напоминало большого и толстого слона, который благодушно пережевывает кучи зеленых нефтедолларов, миролюбиво вертит хвостиком, а иногда поигрывает космическими мускулами и потрясает термоядерными бивнями. Однако в брюхе у мастодонта — несварение: бурлит диссидентское сообщество, кипит интригами кремлевский двор… Тихие авантюры и громкие скандалы — вроде случая с похищением госхрановских бриллиантов любовником Галины Брежневой — разнообразят мирную жизнь трудящихся и всех остальных.

Дома при всем внешнем благополучии нарастало беспокойство. Мама стала часто полеживать в постели: одолевала гипертония. Хотя, глядя на ее доброе моложавое лицо и темные каштановые волосы, в которые прокралась лишь одна серебряная прядка надо лбом, нельзя было подумать, что ей уже под семьдесят и она очень больна. Лежа в одиночестве рядом с телефоном, — пока я отлучалась из дома, — она то и дело отвечала на звонки приятельниц, которые не столько хотели ее развлечь, сколько сами нуждались в ее советах и утешении. А утешать она умела: тотчас забывала о своих «болячках», голос становился бодрым и звучным, и всем становилось хорошо.

В день ее рождения, 23 марта 71-го года, именно в этот день судьба помогла мне сделать ей подарок, доставивший ей — а также и мне — большую радость. Меня приняли в Союз писателей СССР. Мама радовалась за меня: ну, как же, наконец-то оценили! — и за свой незряшный труд: сколько рукописей дочке перепечатала! А я радовалась по более меркантильным соображениям. Пропуск в «святая святых» писательской элиты был пропуском в поликлинику Литфонда, в дома творчества по путевкам со скидкой и в меховое ателье, — мое аргентинское манто «Цигейка-мутон д'ор» за двадцать лет заметно поистерлось. Мы с мамой сумели в 70-х побывать дважды в Крыму, в Гаграх, а также в подмосковных домах творчества «Переделкино» и Малеевка.

Требуемые для вступления в СП рекомендации мне дали его старые члены: поэт-переводчик О.Г. Савич, критик-литературовед Т.Л. Мотылева и прозаик С.А. Дангулов. Эти казенные документы не представляют интереса для истории, — в них повторяются обычные слова о «внесении творческого вклада в дело ознакомления советского читателя с молодыми литературами Латинской Америки» и т. п.

Откровенно говоря, я могла обратиться с просьбой о рекомендации к Н.М. Любимову, чье слово перевесило бы в глазах литбюрократов дифирамбы других рекомендателей и мне не пришлось бы пять с лишним лет стоять в очереди у парадного подъезда, ибо в год на пять-шесть «оригинальных писателей» в СП принимали только одного писателя-переводчика. Но из принципа и из уважения к этому большому мастеру, ставшему моим другом-коллегой, я не могла этого делать.