Чтение онлайн

В описываемое время в Москве началось повальное увлечение, в том числе и мальчишек, марками (про девочек не знаю, я в то время с ними практически не общался). Я тоже собирал марки, имел очень хорошую коллекцию иностранных марок количеством несколько тысяч штук. В Москве было несколько «диких», уличных филателистических центров, где обменивались, покупали и продавали марки, обсуждали марочные новости и старости. Две самые главные филателистские толкучки находились: одна на приступочках Главпочтамта, а вторая на Кузнецком мосту, возле книжного магазина. Я был завсегдатаем обеих. И в один прекрасный день в мою не очень правопослушную башку пришла криминальная идея о том, как, имея быстрые ноги, можно на марках заработать деньжат, чтобы купить что-то из еды в коммерческих магазинах. Я сколотил небольшую бригаду из трех-четырех пацанов двенадцати – тринадцати лет, ловких, смелых, умеющих быстро бегать, и самое главное, голодных. Вместе мы шли на Кузнецкий мост на толкучку, «для понта» (для видимости) у меня были с собой небольшие деньги. Я подходил к какому-нибудь взрослому филателисту, торгующему или меняющему марки, и выражал желание купить у него что-то на выбор. А выбор марок для покупки происходил не на самой толкучке, – обычно продавец и покупатель отходили от толпы марочников к ближайшему дому и заходили в подъезд. Там и происходил выбор, торг и покупка. Марки на обмен и продажу всегда держали в специальных альбомчиках – кляйстерах, в которых можно было разместить пару сотен марок. Я заходил с продавцом в подъезд, а мои огольцы подходили к парадному и ждали снаружи. Поторговавшись три-пять минут, держа в руках понтовые деньги, я выхватывал кляйстер из рук продавца и выскакивал из подъезда. Мои подельники как будто случайно оказывались в дверях парадного и «тормозили» клиента. Даже, если бы они не задерживали беднягу продавца, меня все равно никто не смог бы догнать. Ведь я мог вскочить на ходу в любой быстро идущий трамвай. Уже через 2030 минут мы были на своем родном переулке Стопани, где производили оценку добычи. Дальше ее нужно было как-то сбыть, реализовать. Для этого и была нужна вторая толкучка, что на Мясницкой у Главпочтамта. Эти весьма опасные фокусы нельзя было проводить часто, и мы проделывали их не чаще одного двух раз в месяц. На вырученные деньги мы покупали яства в коммерческом магазине и лакомились ими.

Но как же без эскалации и развития? Дальше нужно было расширить наш криминальный проект, ведь это закон развития всякого дела: и благовидного, и неблаговидного. В кудрявой голове Г.Е.К. (размер 53–54) в то время идей хватало. С толкучек надо было уходить, поскольку наш почерк становился известным, и опасно было появляться в местах былых преступлений.

Среди филателистов были и немолодые люди, которые для обмена или для продажи приглашали ходячих марочников к себе домой. Я наводил справки, узнавал телефоны и вежливым, вкрадчивым голосом напрашивался в дом к престарелым дамам и кавалерам. Далее события развивались следующим макаром. Я выбирал из нашей кампании одного мальчика наиболее интеллигентного вида (у меня тоже был вид не бандитский), и вдвоем с ним мы шли на дело. Квартиры этих марочников были хорошо обставленными, в отличие от нас, жили они не в общих, а в отдельных квартирах. В одном кармане у меня лежало лезвие безопасной бритвы, а в другом понтовая денежка. Мы начинали рассматривать большой альбом с марками. Про марки я знал почти все. Минут двадцать-тридцать мы вели профессиональную беседу, после чего мой товарищ извинялся и просил его проводить в туалет совершить пи-пи. Пока хозяин, или хозяйка дома отводили интеллигентного, страдающего недержанием мальчика, в сортир, я орудовал бритвой. Вырезал несколько листов из альбома и запихивал их себе за пазуху. Когда продавец возвращался, я, как ни в чем ни бывало, покупал у него пару марок на понтовые деньги и мы уходили. Мы были нехорошие мальчики из хороших семей. Мы были сильно голодные. Это конечно, не оправдание, особенно с моей сегодняшней позиции, с позиции 74-летнего профессора, отца многочисленных детей и еще более многочисленных внуков. Мне и сейчас стыдно за себя и жалко моих жертв. А тогда у меня не было никаких угрызений, никаких комплексов. Происходило естественное перераспределение национальных богатств. Папа был честный, мама неумеха, брат благородный, но не активный, а я просто голодный. Мой молодой растущий организм заставлял меня двигать мозгами и ногами. Ведь наше богатство всегда располагается или между ушами – мозги, или между ногами – причинное место.

Серьезные и постоянные заработки в Москве начались у меня классе в 5-м, когда я каждый день торговал папиросами и сигаретами поштучно и в россыпь у метро Кировская. Таких, как я мальчишек, всегда стояло пять-десять человек у каждой станции метро. Рядом с нами торговали безрукие и безногие дядьки-инвалиды. Для нас, здоровых, – это был приработок, а для них – единственный заработок. Тем не менее, отношения между нами были хорошие: конкуренции не было, а было то, что называют корпоративной этикой. Заключалась она в том, чтобы вовремя предупредить друг друга об облаве ментов и чтобы держать одну цену на однотипную продукцию (сейчас это называется корпоративный сговор).

К папиросному заработку меня приобщил наш сосед Виталий Зайцев, известный на всю Москву. Он работал начальником отдела снабжения американского посольства и жил, как король. У него была жена, сероокая красавица Ксения. Жили они, несмотря на достаток, как все, в одной комнате коммунальной квартиры. Их комната была рядом с нашей. Виталий был патентованный жулик и не скрывал этого. Подворовывал в посольстве все, что мог, и спекулировал этим. У него была машина-иномарка, а тогда это была большая редкость в Москве. На ней он привозил домой блоки различных сигарет (Кент, Кэмел и др.), выдавал мне по несколько пачек в день, чтобы я торговал ими поштучно. Лучше всего шли самые дешевые американские сигареты Кэмел без фильтра, в мягких пачках. С каждой проданной пачки я получал от Виталия комиссионные (думаю, мизерные) и каждый день сдавал ему выручку. Иногда в качестве премии он подкидывал мне какую-нибудь вкусную жрачку. Как Вы думаете, знала ли моя замечательная и любимая мама о табачном бизнесе ее замечательного мальчика? В мои положительные качества стоит записать то, что, пропуская через себя каждый день сотни сигарет, сам я не курил. Никакого желания не было, хотя все мальчишки вокруг меня курили, и была возможность побаловаться не убойными русскими папиросами, а американскими сигаретами. Почему я в то время не курил? Почему не закурил вплоть до командировки в Бирму в 1962, через 17 лет?

Когда брат Илья закончил экономический факультет ВГИКа (Всесоюзный государственный институт кинематографа), я еще учился в последних классах школы. Меня его сокурсники хорошо знали как хорошего футболиста, баскетболиста и бегуна на любые дистанции, поскольку я выступал на соревнованиях за сборные команды ВГИКа, будто бы тоже был их студентом. Это была «липа», принятая в спорте.

Один из друзей брата, Марк Шадур, став после окончания директором каких-то кинокартин, приглашал меня подработать в качестве разнорабочего, т. е. носильщика всяческой тяжелой осветительной техники. Эти осветители были тяжеленные, а я хоть и был выносливым и ловким, но такие тяжелые предметы были мне не и по силам, и не по весу. Но я старался не подавать виду. Операторы почему-то называли эти длиннющие и тяжеленные осветители словом Бэби, хотя по весу они были совсем не Бэби. Иногда, когда я неудачно поднимал их, они опрокидывались, а я оказывался под ними. Потом брат Илья объяснил мне, что Марк Шадур платил мне гроши по сравнению с теми суммами, которые стояли в платежных ведомостях, в которых он давал мне расписываться. А разницу он, вероятно (или точно), забирал себе. Еще тогда, много лет назад формировалась система приписок, двойных ведомостей, белой, серой и черной зарплаты, которые махровым цветом расцвели сейчас.

Мой последний приработок в школьные годы связан с коньками. Почему последний? Потому, что, начиная, со студенческих лет я зарабатывал только абсолютно легально и чаще всего за счет своей профессии. Без хвастовства скажу, что я очень хорошо катался на коньках, прилично играл в русский хоккей с мячом, и на многих катках Москвы был известен, как классный катальщик. И сейчас еще мне снится во сне, как я катаюсь на коньках. В то время в спортивную моду вошел канадский хоккей с шайбой. Но для игры в него нужны были специальные коньки «канады», которые наша социалистическая промышленность не выпускала. Мы все катались на «гагах». Они хоть и были похожи на «канады», «только все же не «канады». Другая геометрия лезвия не позволяла делать такие крутые виражи, как на «канадах». Но, как говорится, голь на выдумки хитра. Мы изменяли профиль, геометрию лезвия «гаг», делали их более закругленными, более крутыми. Это называлось «поканадить» «гаги». И все же, хотелось настоящего. Настоящие канадские коньки завозились к нам только для сборной СССР по хоккею.

Центральный склад сборной СССР по различным видам спорта находился недалеко от Чистых Прудов в Кривоколенном переулке. Однажды, подумав, как мне раздобыть настоящие «канады», я нашел этот склад, пришел в отделение Зимних видов спорта и спросил у кладовщика, за сколько он продаст мне настоящие «канады», фирмы ССМ, как сейчас помню. Он назвал очень приличную сумму, которой у меня в наличности, конечно, не было. Я спросил, скинет ли он цену, если я куплю 10 пар коньков. Он сбросил 20 %, видимо, у него был большой резерв. Я сказал, что через несколько дней приду к нему за партией. Эти несколько дней я искал клиентов, покупателей «Канад», обещая им продать коньки по первоначальной цене, которую жулик-кладовщик просил с меня за одну пару. Прежде всего, в качестве покупателей я нашел ребят из обеспеченных семей. Например, один из них был то ли сын, то ли пасынок знаменитого дирижера Кирилла Кондрашина. Дети богатых родителей быстро выклянчили денежки у родителей. Когда я собрал деньги на партию коньков, у меня оказалась сумма на одну лишнюю пару «канад» для себя. Так я стал одним из немногих обладателей настоящих Канад, на которых каталась сборная СССР по хоккею.

Сбылась моя мечта, сработало то, что было между ушами. Но развивать дальше этот спекулятивный бизнес я не стал. Цель моя была достигнута, а сам по себе спекулятивный заработок никогда меня не интересовал. Я предпочитаю, если и продавать, то произведенную по своей технологии продукцию, или помочь организовать технологию, чтобы производить качественную продукцию. Это интереснее, чем в одном месте купить дешевле, а в другом продать дороже. Для этого много ума не надо. Тут нет добавленной стоимости продукции, вклада технологии в широком смысле.

Хочу рассказать о спорте в моей жизни, в большей или меньшей степени он присутствовал в ней всегда. Даже сейчас он интересует меня, правда, теперь больше в пассивной форме, – я с большим увлечением смотрю по телевизору важные соревнования мирового масштаба. А началось все в конце войны, когда население страны всеми своими клеточками почувствовало, что конец ужасной войны близок. Тогда в кино, в театрах, в спорте стали проявляться элементы мирной жизни, и сверху это всячески поддерживалось. И это было правильно. Неправильно было то, что конец войны и долгие послевоенные годы не принесли ни малейшего глотка свободы. Даже наоборот, ее стало еще меньше. О свободе и о более сытной жизни говорили молодые офицеры, возвращавшиеся с войны из Европы. И хотя в основном это были страны не очень богатой Восточной Европы, люди жили там без колхозов и совхозов, свободнее и богаче.

Так вот, о спорте. В стране возобновились всесоюзные спортивные соревнования, и, прежде всего, первенство страны по футболу. Все мужское население стало активно болеть за разные спортивные клубы. Большинство москвичей, особенно из научной, писательской, киношной, артистической среды, а также блатные и приблатненные, – болели за «народную» команду «Спартак». С 1944 г. и по сей день я тоже болею за «Спартак», правда, уже не так рьяно, как в мальчишеские годы. Сейчас я предпочитаю смотреть футбол высокого класса и болеть – за красивую, азартную, мастерскую игру. В том, что основная часть населения болела тогда за «Спартак», была определенная социальная подоплека. Первоначально «Спартак» был командой потребкооперации, такой организации, которая имела отношение ко всем гражданам, поскольку, по понятиям современным, занималась мелким бизнесом: производством и сбытом продукции населению. Ну, не болеть же за команду «Динамо», принадлежащую Министерству внутренних дел, то есть ментам! Конечно, определенные слои населения симпатизировали «Динамо». На втором месте по популярности после «Спартака» была команда ЦДКА – Центрального Дома Красной Армии – армейская команда. Только что кончилась война, и очень многие воевавшие и военнослужащие на всю жизнь стали болельщиками этого клуба. В Москве еще была одна команда – «Торпедо», формально принадлежащая столичному автогиганту «ЗИЛ». Московская шпана болела, или за «Спартак», или за «Торпедо», за которое болели работяги.

С возобновления всесоюзных соревнований по футболу все нормальные мальчишки бросились играть в футбол, где попало и чем попало. Стадионов, детских площадок, спортивного инвентаря, мячей, бутсов, тапочек, маек, трусов, – всего этого не было. Играли на любом клочке земли или асфальта, в любой обуви, вместо нормальных мячей пинали набитые тряпками оболочки, сшитые наподобие покрышек настоящих футбольных мячей. Так зародился знаменитый дворовый футбол, из которого, как из Гоголевской шинели, вышли все знаменитые футболисты СССР 50-х, 60-х и 70-х годов.